— Ведь побираться будешь, — продолжал Леон, — Христа ради у добрых людей просить. Дай денег, я тебе говорю!..

— Да Лявон! — всплескивала руками Катя. — Да я ж тебе творожку принесла, бульончик вон уже сварила. Ну нету у меня денег…

— Как это нету? А те, что отец тебе дал?

— Да это ж на продукты, чтоб я тя кормила. Я все и истратила.

— Воруешь небось?

— Да Господь с тобой… И неча те пить-то, вон какой стал… И отец расстраивается.

— Не твое дело. Забыла Ваську-матроса? А? Как я вас с ним тогда застукал, забыла? А я никому пока не рассказал.

— От вспомнил! От вспомнил! Это ж когда было… Уж в котором годе-то…

— Не важно. Дай денег. А то всем расскажу.

— От горе… — И Катя, покопавшись в стоящей на кухонном табурете своей кошелке, вынула из нее какую-то тряпицу, развязала узелок и выдала смятую трешку.

— Мало, — буркнул Леон.

— Ну вот ты точно, — отвернувшись от него, бормотала над кошелкой Катя, ну точно как Ефим… был у нас в деревне такой. Ну вот ты точно, как он… такой же… — И она, как всегда обреченно, добавила еще какую-то денежку.

— Ну вот, а говоришь… — Леон чмокнул ее в щеку.

— Да иди ты, — отмахнулась от него Катя. — Лезешь с перегариш-шем…

Потом Гурский с Леоном вышли на улицу. Погода была замечательная. Прогуливаясь, они не спеша шли к винному магазину.

— Саша, а у вас ничего со вчерашнего дня не завалялось? — спросил Леон у Гурского. Тот пошарил по карманам:

— Нет. Вот, — он протянул на ладони монетки, — только медь какая-то.

— И у меня. — Леон пересчитывал на ходу деньги.

— Ну, что же делать. На пиво, по крайней мере, у Кати разжились, и слава Богу. Пошли в "Боченок", там бутылочное.

— Да… — Леон произвел в уме какие-то расчеты. — Скажите, Саша, а вам никогда побираться не доводилось?

— Да все… как-то не соберусь никак, — пожал плечами Гурский. — А что?

— Да, видите ли, у нас с вами на бутылку коньяку ровно двадцати копеек не хватает. Давайте попрошайничать?

— Вот еще… Во-первых, нам никто не подаст. А во-вторых, неловко как-то. И вообще, если у нас, оказывается, на коньяк всего-то чуть-чуть не хватает… ну давайте водки купим. Или вообще вина.

— Нег! Только не водки. С самого-то утра! А портвейн — это уж и на самом деле вообще… Давайте лучше побираться. Десять копеек с меня, и десять с вас. Так будет честно. А?

— Ну, — еще раз пожал плечами Адашев-Гурский. — Если вы настаиваете…

Он несколько растерянно огляделся вокруг. Был солнечный летний день, прохожие деловито шли мимо по каким-то своим неотложным делам. Приставать к ним с просьбой о материальном вспомоществовании было несколько… ну не с руки, что ли. Можно было, правда, встать возле телефона-автомата и стрелять двушки. Это было бы прилично. Но телефона нигде поблизости не наблюдалось. И вдруг Гурский увидел возле урны пустую бутылку из-под пива. Он поднял ее, зашел в магазин и сдал.

— Вот, — сказал он, протягивая Леону вырученные от реализации пустой стеклопосуды двенадцать копеек. — Теперь ваша очередь.

Теперь уже Леон окинул ищущим взглядом окружающую действительность. Вдруг он заметил одиноко сидящего на скамейке пожилого мужчину в шляпе и с тонкой белой тростью в руках.