— Лиза, — робко подняла на Александра печальные голубые глаза блондинка.

— Да ладно тебе кукситься, — повернулась к ней полная брюнетка. — Всего, чего ты там забыла, и помнить-то, скорей всего, не нужно было. Ты у нас молодая, красивая, чего еще бабе надо? А всему остальному мы тебя сами научим. Будешь у нас как новенькая, еще даже и лучше. Я тебе даже завидую. Сколько бы я хотела забыть, Гос-споди-и… И даже не это. А вот, например, ты помнишь последние слова, которые произнес на смертном своем одре известный беллетрист Антон Чехов, а? Не помнишь. А я вот, черт побери, помню.

— Не поминай нечистого. На Страстной-то неделе, — Анатолий укоризненно покачал головой и налил себе водки. — Сань, ты пить-то будешь?

— Великий беллетрист, больная совесть всей русской интеллигенции, пропади она пропадом, при последнем своем издыхании произнес: "Их штербе", — брюнетка взяла наполненную Анатолием рюмку, выпила из нее водку и поставила рюмку на стол. — Ну? Их штербе, видите ли. Что, видите ли, по-немецки означает: я умираю. Мне это надо помнить? Мне это интересно? Нет. Да ни Боже мой. Но ведь я же помню! Вот ведь в чем весь сволочизм. Или вот еще, например…

— А по-китайски "да" будет — "ши", — Анатолий вновь наполнил свою рюмку.

— Вот, — брюнетка ткнула пальцем в Анатолия, — вот видишь? Вот они, корни русского жизненного идиотизма. Так что, Лиза, не переживай, найдем мы тебе Германа какого-нибудь…

— Герман? — вскинула вдруг глаза Лиза, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Ну вот… Если Пушкина припоминаешь, значит, что-то там главное у тебя осталось. А уж остальное… Господь с ним. Давай-ка улыбнемся, а? Ну-ка?

Блондинка с благодарностью взглянула на нее и неуверенно улыбнулась.

— Ну вот! Не пропадем, подруга. Нам ли быть в печали?

— Дружи со мной, — глядя на Лизу, доверительно произнес Анатолий, будешь ходить во всем английском.

На кухню, шмыгая носом, вошла длинноногая молоденькая девушка.

— Люсь, — сказала она брюнетке, — он…

— Ну что там еще?

Девушка обошла вокруг стола, села рядом с Людмилой и вдруг, уткнувшись ей носом в мягкое плечо, разрыдалась:

— Он тру-убку пове-еси-ил… "Дарья, — догадался Адашев-Гурский. Значит, можно позвонить".

— Прошу прощения, — сказал он присутствующим, — я на минуту.

У Петра долго было занято. Потом он наконец ответил:

— Алло.

— Привет, это я.

— Гурский? Привет, а ты где?

— Я… у Леона, ты его не знаешь. Слушай, Петь, а как бы мне у тебя ключи свои забрать? Я домой хочу.

— А ты чего, из больницы уже сбежал, что ли?

— А что мне там делать? Я нормально себя чувствую. Деньги они мне вернули, те, которые от твоих двухсот баксов остались. Только рублями, правда. На курсе скроили. Но это все равно с меня.

— Ладно, разберемся. Слушай… что-то я ключей твоих найти никак не могу. Бумажник у меня, а вот ключи…

— Ну здрасте… и что делать?

— А не могли они из твоей куртки у Герки дома выпасть? Ты позвони ему.

— Звонил. Там трубку никто не снимает.

— Ну еще позвони. Попозже. В крайнем случае, у меня переночуешь.

— Ну вот, — вздохнул Гурский. — Вот только этого мне не хватало.