— От первой половой близости.

— Да! На груди ее матери я потерял невинность. В четырнадцать лет.

— А она от вас свою беременность скрыла.

— Ну конечно, а как же иначе.

— А теперь вот она вдруг умерла.

— Погибла. В автокатастрофе.

— Нет. Покончила с собой.

— Да. И оставила записку, в которой перед смертью открылась перед дочерью.

— Конечно. Поэтому дочь к вам и приехала. Жить. У нее теперь, кроме вас, никого на всем белом свете.

— Но после травмы она все забыла. И только я один теперь владею этой тайной.

— А перед Господом вы чисты, поскольку мы-то с вами знаем, что дочь приемная и кровосмешения нет.

— Жалко…

— Что?

— Жалко, что вы это знаете.

— Я никому не скажу.

— Обещаете?

— Слово даю. Я стану распускать слухи, что вы сожительствуете с собственной красавицей дочерью.

— Родной дочерью.

— Ну разумеется.

— Спасибо, Саша. Пойдем выпьем? — Леон повернулся и пошел на кухню.

— Да нет, — вошел следом за ним Гурский, — спасибо, Леон. Я не пью.

— Да?

— Я тут выпил, пару дней назад, и со мной казус такой приключился…

— Что, — вскинул голову сидящий за столом Анатолий, — застала врасплох диарея?

— Угу, — кивнул, прикуривая сигарету, Гурский, — гонорея.

— Гонорея бывает у бабы, — веско сказала крупная брюнетка Людмила. — А у мужика должен быть триппер.

— Логично, — согласился Анатолий и выпил рюмку.

— А вот у меня был случай, в Верхоянске… — Рослый мужчина с густыми пшеничными усами потянулся к бутылке.

— Да знаем, знаем, — перебила его Людмила.

— Да это же другой…

— И тот тоже знаем, слышали уже. Ты уже по кругу ходишь. По два раза уже рассказал все, что знаешь. Дай другим хоть слово-то сказать.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился мужчина. — Я тогда про это лучше напишу. За деньги. Но все равно первым ее мужчиной был Иосиф Кобзон. В городе Салехарде.

— Вот-вот, ты напиши лучше, а мы прочтем. Ведь тебя когда читаешь, это чем удобнее? В любой момент книжку можно закрыть. А когда ты рассказываешь…

— А вот что касаемо акцента, — Леон, наполняя рюмку, взглянул на Александра, — то был у меня когда-то приятель такой, Рафаэль его звали. Он сейчас в Швеции живет. Уж не знаю, что он там делает, но здесь был балетным, у Якобсона. Так вот… Сам он был родом из Казани. Мама — татарка, отел — венгр. Ну и мама с папой дома по-русски, естественно, разговаривали, поскольку ни тот, ни другая родных языков друг друга не знали. Отец его из Венгрии в Союз приехал комбинат какой-то строить, г. потом женился на простой татарской девушке и там же работать остался, главным инженером.

И вот этот-то их русский язык Рафик с первых дней и слышал. Его и выучил. Только его и знал. Сынка главного инженера родители не очень-то во двор к уличным мальчишкам выпускали. Так вот вы можете себе представить, Саша, как он говорил? На каком языке и с каким акцентом?

— С татаро-венгерским! — восторженно констатировал Анатолий. Колоссально!

— Да, — кивнул Леон, — с каким-то и вовсе уж не существующим.