С первого дня в полиции Ханне Эстергорд стала утешением для сотрудников, но она по-прежнему не очень хорошо понимала свою задачу. «Надо провести независимое исследование, — привило ей в голову. — Средства выделит церковный совет. Проблемы возникают в основном у мужчин, не у женщин, — размышляла она. — Если это только можно назвать проблемами. Они бурно на все реагируют или застывают в оцепенении после стресса. Им дают отгулы, и некоторые приходят ко мне, но этого недостаточно. В мире слишком много зла».

Она просидела час с Ларсом Бергенхемом. Он рассказывал о своих кошмарах после того, как увидел убитого мальчика на улице Чалмерсгатан, англичанина или шотландца. Картинки перед глазами не желали исчезать.

Она задавала вопросы, но он не много сказал, только лишь, что кошмары не отпускают и утром.

— Многие справляются значительно легче.

— Откуда вы знаете?

— Судя по всему, это так.

— Вы говорили с коллегами? Обычно это помогает.

— Говорил… Это выглядит, как будто я хочу облегчить свою душу.

— Так и должно быть. Не надо бояться облегчать душу. Тот, кто берет на себя слишком тяжелый груз, не в силах поднять его даже в спортзале.

— А вы качаетесь в зале?

— Когда-то занималась, но бросила.

— Правда?

— Священник всегда говорит правду.

Они побеседовали еще. Бергенхем медленно подбирал слова, как будто думал о чем-то другом. За высказанными словами прятались невысказанные.

— Иногда я не нахожу себе места от беспокойства, — сказал он. — Мы ждем ребенка. Я не знаю, то ли поздние смены, то ли что другое в моей жизни повлияло, но что-то не в порядке.

«Нет ничего необычного в том, что мужчина тяжело переживает появление первого ребенка, — думала Ханне. — В жизни столько меняется».

— Все ли в порядке… с беременностью? — спросила она.

— Что? Да, все очень хорошо.

— Вы не можете попросить перевести вас в дневную смену, когда до родов останется уже немного?

— Я не уверен, что этого хочу, — сказал он и посмотрел на пастора. — Это меня тоже беспокоит — что как раз, когда я должен больше времени проводить дома, я стараюсь уходить.

— Это тяжело… — сказала Ханне.

— Черт возьми, по мне как танки проехали.

Он не заметил своего ругательства и глядел в одну точку сбоку от нее. Ей пришло в голову, что он ни разу не посмотрел ей прямо в глаза.

«Явное моральное истощение, — думала Ханне. — Он так молод и еще не привык, что в мире столько зла. Что с ним будет дальше? Что сказать, чтобы это не прозвучало слишком назидательно?»

Она подумала об Эрике Винтере. Интересно, как проходил этот путь он, от юного инспектора до уверенного в себе комиссара.

— Вы разговаривали со своим шефом?

— С Винтером?

— Да.

— О чем мне с ним говорить? Что я думаю о работе? Или о ребенке и личном?

— Почему бы не попробовать и то и другое.

28

Винтер поднялся из подземки на лифте и прошел через турникет, открыв его проездным на весь транспорт Лондона. Снаружи, на Иарлс-Корт-роуд, его встретили запахи большого города: бензина, жареной рыбы, гниющих отходов и особенно тот запах камня и уличной пыли, который присущ только по-настоящему старым городам. Под лондонским дождем он смешивается с водой и, как цемент, залепляет ноздри и глаза.