Банерджи задумчиво хмыкнул.

— Стало быть…

— Человек потихоньку деревенеет — чувствует, как мышцы умирают. Воздуха в легкие поступает все меньше и меньше. По жилам течет уже чистый адреналин вместо крови. Паника нестерпимая, но двинуть невозможно ни единым мускулом. Ни крикнуть, ни пошевелиться… Словом, самый страшный из кошмаров, переживаемый наяву. Заживо похороненный в своем теле.

Банерджи поежился.

Андреа показала свои чудесные зубки.

— Я бы назвала это своего рода аверсионной терапией. На препарат мгновенно вырабатывается рефлекс отвращения. Кто попробовал, уже больше никогда не станет на него напрашиваться! Я сама еще не видела действие анектина в комнате допросов, поэтому сгораю от любопытства.

— Ладно… — неуверенно протянул Банерджи, — будем надеяться, что это интересно…

Андреа решительно двинулась к столу в центре комнаты.

Аамм Хаким лежал на спине с закрытыми глазами. Было сразу заметно, что с ним поработали на славу. Правая рука в шине. Лицо серое, изнуренное. Кровь на губе — только губа не разбита, а прокушена им самим. Левая щека дергается. И с левой рукой что-то не в порядке…

Андреа деловито взяла левую руку араба в свою и пригляделась. На большом пальце ноготь был нормальный — ухоженный, красивый. На следующих двух пальцах ногтей не было вовсе — одна кровавая каша. Ногти на безымянном и мизинце налились кровью. Похоже, то ли Банерджи, то ли доктор Наджиб что-то туда старательно заталкивали. По старинке — но срабатывает чаще, чем думается…

Она выпустила руку араба, и та тихо шлепнулась на железный стол.

Муссави быстро поднял веки, скосил глаза на женщину — и тут же их отвел.

— Нам надо поговорить, — сказала Андреа. — Вы понимаете английский?

Хаким отвернулся.

Она повторила вопрос на арабском.

Банерджи тоже подошел к столу.

— Отлично он говорит по-английски! Закончил колледж в Калифорнии… Не ломайся, дружок!

Поскольку Хаким продолжать молчать, Банерджи ткнул пальцем в перелом на правой руке. Араб застонал.

Андреа отрицательно помотала головой, и Банерджи отошел.

— Хаким, сделайте милость, посмотрите на меня, — сказала она почти ласково.

Ноль реакции.

За ее спиной скрипнула дверь. Доктор Наджиб вкатил тележку с аппаратурой.

— Сколько он весит, по-вашему? — спросил он у Банерджи.

— Килограмм девяносто.

— Я тоже так думаю. Значит, введу шестьдесят миллиграмм.

Пока врач готовил инъекцию, Андреа продолжала говорить:

— Хаким, слушайте меня внимательно. Я — офицер американской разведслужбы. А вы глубоко, глубоко в дерьме. И если вы не прекратите разыгрывать из себя героя, надежды у вас никакой. Я могу прекратить этот кошмар, спасти вашу шкуру. Но только в том случае, если вы пойдете мне навстречу. — Она сделала паузу, потом спросила: — Ну, вы меня понимаете?

Ответа не последовало.

— Я готов, — сказал доктор Наджиб со шприцем в руке — иглой вверх.

Андреа вздохнула и отошла от стола, освобождая место доктору.

— Жаль, что мы вынуждены прибегать к этой процедуре. Надеюсь, нам не придется повторять ее дважды или трижды.

Муссави заметался на столе.

— Не дергайся, придурок! — прикрикнул доктор и ввел иглу.