Все равно в голосе прозвучала робость, но, по крайней мере, вопрос был задан.

Сначала Клер показалось, что Амелия не собирается отвечать. Она перевела взгляд на огонь; в его свете ее глаза казались оранжевыми, с точками ярко-желтого в центре. Потом она еле заметно пожала плечами.

— Я лично сотни лет не поднимала руку на человека, малышка Клер. Но ты ведь спрашиваешь не об этом. Ты хочешь знать — ответственна ли я за смерть его матери? В широком смысле я отвечаю за все, что происходит в Морганвилле или даже за его пределами, если это имеет отношение к вампирам. Но, мне кажется, ты спрашиваешь, я ли отдала приказ.

Клер кивнула. Шея у нее задеревенела, а руки наверняка дрожали бы, если бы она не вцепилась в ручки кресла с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Да. — Амелия повернула голову и посмотрела прямо в глаза Клер — спокойная, безжалостная, абсолютно лишенная совести. Конечно, это сделала я. Мать Шейна оказалась одним из тех редких случаев, когда, целиком сосредоточившись на единственном событии прошлого, человек способен пробить психический блок, который выстраивают в сознании покидающих город людей. Она помнила смерть дочери и, опираясь на это, вспомнила и другие вещи. Опасные вещи. До моего сведения довели, что произошло, и я отдала приказ убить ее, быстро и безболезненно. И это было проявлением милосердия, Клер. Мать Шейна так долго, так сильно страдала, понимаешь? Что-то сломалось у нее внутри, и некоторые повреждения нельзя исцелить.

— Ничего нельзя исцелить, если человек мертв, — прошептала Клер. Она вспомнила, как Шейн рассказывал об ужасных невзгодах своей жизни, и испытала сильнейшее желание ударить Амелию ногой. — Вы не смеете делать такие вещи! Вы не Бог!

— Смею, Клер. Даже должна — ради безопасности всех, кто живет здесь. Жаль, что ты не одобряешь моих решений, но тем не менее это мои решения и их последствия также мои. Шейн — одно из таких последствий. Доверенные люди предупреждали меня, что он пострадал от откровений матери, что его блок тоже разрушается, но я предпочла не усугублять трагедию, убивая мальчика, который, возможно, не представляет собой угрозы. Не все мои решения жестоки, знаешь ли. Но те, которые милосердны, чаще всего оказываются неправильны. Если бы я убила Шейна и его отца еще тогда, мы бы сейчас не столкнулись лицом к лицу с этим... кровавым и тягостным фарсом.

— Потому что он был бы мертв! — Слезы жгли глаза и горло Клер. — Пожалуйста, пожалуйста, не допускайте, чтобы его убили. У вас ведь есть способы выяснить правду? И у вас есть власть. Вы можете сказать, что Шейн не убивал Брендона...

Не отвечая, Амелия снова повернулась к огню.

Несколько секунд Клер с несчастным видом смотрела на нее, чувствуя, как слезы текут по щекам. В чересчур теплой комнате они холодили кожу, словно лед.

— Вы можете сказать, — повторила она. — Почему вы не хотите даже попытаться? Потому что сердитесь на него?

— Это несерьезно, — отчужденно ответила Амелия. — Я ничего не делаю, руководствуясь чувствами. Я слишком стара, чтобы угодить в ловушку эмоций. Я руководствуюсь исключительно соображениями целесообразности и действую в интересах будущего.

— Шейн и есть будущее! Мое будущее! И он невиновен!

— Все это мне известно, но ничего не меняет.

Клер ошеломленно замерла с открытым ртом, чувствуя на языке вкус горящего дерева.

— Что?

Я знаю, что Шейн невиновен в преступлении, в котором его обвиняют, — ответила Амелия. — И да, я могу отменить приказ Оливера. Но не буду.

— Почему?

Клер казалось, что она выкрикнула это слово, хотя на самом деле она еле слышно прошептала его.

— Я не обязана объяснять свои действия. Достаточно сказать, что я из благих намерений предпочитаю видеть Шейна в клетке. Может, он будет жить; может, умрет.