— Пора драть когти, — рубанул рукой воздух Башмачков. — В смысле — съезжать отсюда. Не могу работать, когда на меня давят. Я обещал тебе закончить МОЙ роман. Мой, а не Йорданки Цоневой.

— Слава Богу, одумался! Дорогой ты мой! — искренне обрадовался Топалов и по-дружески ткнул его в плечо. — Как раз это твое желание осуществить не сложно. Могу прямо сейчас договориться насчет твоего проживания в одном недорогом отельчике. Разумеется, за мой счет. Эта гостиница находится неподалеку, в старом парке. Конечно, номер люкс не обещаю, но комнатушку в мансарде с видом во двор тебе сегодня же подыщут.

— Согласен, — выдохнул с облегчением Башмачков, — готов умотать отсюда куда угодно, хоть в собачью конуру. Лишь бы в мой почти уже готовый и гармоничный роман ужасов нахально не лезли чужие розы, слезы и привидения.

— Ну, вот и договорились, — Топалов устало откинулся на спинку стула. — Собирай вещички, благо у тебя их немного, и сегодня же перебирайся в тот самый отельчик. Через неделю я жду от тебя новую главу романа, чтобы поставить ее в очередной номер журнала. Да, чуть не забыл. Пиши адрес: отель «Пальма», три звезды, находится в парке «Ротонда», на первой линии.

Башмачков записал адрес на салфетке, саркастически хмыкнул и привычным движением плеснул себе в стакан плиски.

Славянская ностальгия

Лина без устали размышляла о бедном Тони и о причинах его внезапной смерти, но ни одна из версий не выдерживала критики. То ей начинало казаться, что несчастная Анн ночью сама укокошила своего немолодого дружка, чтобы поживиться его серебряными «цацками» и остатками денег на банковской карте. То она вдруг принималась думать, что хитрая Гизела ловко расправилась с Тони из-за давней неприязни немцев к англичанам вообще и личной нелюбви старой девы к мужскому полу в частности.

Ясное дело, ни одна из этих «опереточных» версий не могла рассматриваться всерьез. Порой Лине плакать хотелось от собственной тупости и беспомощности. Время шло, а она ни на йоту не приблизилась ни к тому, чтобы поверить в естественную смерть англичанина, ни к тому, чтобы указать на какую-то иную причину его ухода в мир иной. А ведь требовалось еще предъявить «железные» улики и обезоружить фактами местных полицейских и настоящих преступников. Впрочем, кто эти настоящие? Где они? Не спустились же они, черт побери, на побережье с парашютами!

Окончательно запутавшись в своих рассуждениях, Лина даже обрадовалась, когда увидела на пляже Ханну. Женщина опять загорала одна. Она ответила на приветствие Лины грустной улыбкой. Да и как ей было веселиться, если муж по-прежнему предпочитал ей общество болгарских друзей, которых у Володи и в Варне, и на Золотых песках оказалось великое множество.

— Странный тип этот Володя, — подумала Лина, — зачем женился на этой славной женщине, если постоянно оставляет ее одну…

В итоге Ханна пригласила Лину пристроиться на лежаке рядом с ней. Лина подумала и согласилась. Внезапно ей стало — еще жальче Ханну:

«В этой хрупкой чешке скрыта страдающая славянская душа. Ханна даже сейчас поступает, как обычная русская баба, которая всем этим западным психотерапевтам и прочим модным и дорогим «примочкам» предпочитает «перетереть» личные проблемы с подружкой, пускай и случайной. Ну, в крайнем случае, выпить в баре винца и «завить горе веревочкой»».

Лина вспомнила, что пару дней назад на пляже появился странный незнакомец. Мужчина был одет просто, совсем не по-курортному: в черные длинные брюки и темную рубашку с длинными рукавами. Среди полуголых загоравших тел его наряд смотрелся довольно странно. Натруженные руки с черными полосками под ногтями выдавали в незнакомце пролетария.