Башмачков тоже поначалу вышел танцевать без охоты и теперь топтался рядом с Линой без всякого энтузиазма, сохраняя довольно хмурую физиономию.

— Терпеть не могу все эти дрыганья, особенно по команде туристического «группенфюрера», — кричал беллетрист Лине в ухо, стараясь переорать звуки музыки. Однако ноги Башмачкова помимо его воли ловко повторяли замысловатые па танцоров. Лина оторопела: писатель выписывал кроссовками такие кренделя, так далеко выбрасывал свои длинные, как у страуса, голени, так размахивал в танце руками, что иностранцы опасливо шарахались в сторону. Но Башмачкова уже было не остановить. Да и кто и вас, дорогие читатели, смог бы усидеть на месте, когда музыка с каждым тактом проникала в душу все глубже, поднимала там такие первобытные пласты чувств, не подвластные ни разуму, ни возрасту, ни житейскому опыту, что Лина даже диву давалась. Во всяком случае, ни она, ни литератор не могли совладать с собой и дрыгали ногами, как хватанувшие напитка-энергетика подростки на дискотеке.

Лина внезапно почувствовала себя абсолютно счастливой. Она послушно повторяла движения артистов вместе с разноязыкой публикой, крепко сжимая потную ладонь Башмачкова, чтобы не затеряться в толпе. Но едва она успела подумать, что навсегда запомнит и этот теплый вечер, и темпераментное соло скрипки, и разгоряченные лица людей из дальних стран, и даже большую горячую, слегка влажную лапищу Башмачкова, как музыка стихла.

Почти сразу же над сценой погас свет. Внушительная толпа, догадавшись о том, что сейчас начнется «то самое», устремилась к небольшой площадке в углу огромной сцены. Лина с Башмачковым оказались невольно прижатыми к ограждению, и тут же позади них вырос второй, затем третий, а потом и четвертый ряд зрителей. Теперь уже и те, кто не танцевали, вскочили со своих мест и рванули со всех ног сюда, поближе к тлеющему кострищу.

— Кажется, сейчас будет гвоздь программы! — шепнула Лина Башмачкову. Ночь и погасший разом на всей площадке свет подействовали на нее довольно странно. Внезапно тоска засосала душу, заныла где-то под ложечкой, и, чтобы успокоиться, женщина вновь схватила литератора за руку.

— Вижу, не дурак, — буркнул в ответ писатель, однако живо отозвался на рукопожатие Лины. Ей вдруг на секунду показалось, что где-то в районе живота еле слышно зазвенели маленькие колокольчики… Этот сладко-мучительный, знакомый с юности звон, не на шутку напугал ее. Лина вдруг заметила, что ее рука живет своей, отдельной, независимой от нее жизнью. Лина всерьез испугалась этой «морально неустойчивой» и неподвластной ее воле руки и осторожно высвободила ладонь из горячей и влажной лапы Башмачкова. Литератор неохотно отпустил дрогнувшие женские пальцы и уставился на костровую площадку со слегка оскорбленным, наигранно-равнодушным и непроницаемым лицом.

Между тем обещанное шоу все никак не начиналось. Лина поежилась. Она вдруг почувствовала, как по голым пальцам ног, зажатым тесными босоножками, пробежали волны ночного холода. Однако прижаться к Башмачкову плечом все той же «легкомысленной» руки женщина не решилась. Не хватало еще, чтобы по телу пробежали волны не холода, а желания, и в животе вновь зазвенели предательские колокольчики.

Лина изо всех сил постаралась отвлечься от коварного соседа и сосредоточиться на том, что происходило на площадке.