Он отстранился от Астрид.

Она положила руку ему на плечо.

— И что же? Она отослала тебя назад?

— Нет. Она держала меня при себе, хотя ее муж терпеть меня не мог. Не выносил даже моего вида. И в самом деле, я был отвратителен. Жалкий калека — хромой, полуслепой, покрытый шрамами. Дети плакали при виде меня, а женщины ахали и отводили глаза. И старались отойти подальше, как будто опасались заразиться моим уродством.

Астрид поморщилась от боли.

— И долго ты служил ей?

— Шесть лет. Был ей полностью верен. Выполнял все ее приказы.

— Она была к тебе добра?

— Добра? Да нет… я бы не сказал. Была добрее прочих, это верно. Смотреть на меня ей было так же противно, как и всем остальным. Она поселила меня в каморке и позволяла выходить оттуда, лишь когда к ней являлся любовник. Тогда я должен был сторожить у дверей и прислушиваться, не закричит ли у ворот стража, приветствуя своего господина. Если господин возвращался, когда они были вдвоем, я должен был бежать к ее спальне и стучать в дверь, чтобы предупредить их.

Это многое объясняло.

— За это тебя и убили? Господин застал жену с любовником и узнал, что ты их покрываешь?

— Нет. Однажды, прибежав к дверям спальни их предупредить, я услышал из-за двери крики своей госпожи. Она плакала, кричала и умоляла любовника ее пощадить. Я вбежал в спальню и увидел, что он осыпает ее ударами. Я вцепился в него и попытался оттащить. Тогда он набросился на меня. Ударил несколько раз, но услышал шаги мужа за дверью и скрылся. Госпожа приказала мне убираться.

Зарек умолк, снова вспоминая тот страшный день. Аркус, любовник Карлии, избил его до полусмерти. Зарек с трудом дополз до своей каморки и рухнул на пол, невидящим взором уставившись в стену.

Все тело его раздирала невыносимая боль. Он почти не сомневался, что умирает.

И вдруг дверь распахнулась.

Он поднял глаза. На пороге стоял Феодосии, муж Карлии. Как ни слабо было зрение Зарека, он видел, что лицо старика искажено яростью.

В первый миг он предположил: старик узнал о неверности жены и о той роли, которую играл в ее изменах сам Зарек.

Но все оказалось гораздо хуже.

— Как ты посмел!.. — Феодосий схватил его за волосы и, подгоняя пинками, потащил за собой через всю виллу назад, в покои Карлии.

Он швырнул Зарека в спальню, к ее ногам. Зарек лежал на полу, избитый, дрожащий, залитый кровью, не понимая, в чем провинился.

Он ждал, когда она заговорит.

Госпожа стояла над ним, словно раненая королева. Лицо ее, бледное как смерть, было покрыто синяками; дрожащими руками она куталась в изорванное покрывало, покрытое пятнами крови. Вокруг нее с причитаниями хлопотала служанка.

— Это он тебя изнасиловал? — спросил жену Феодосий.

При этом вопросе у Зарека пересохло во рту. Не может быть! Должно быть, он ослышался!

Карлия отчаянно зарыдала.

— Да, это он, это он! — выкрикивала она сквозь слезы.

Зарек осмелился поднять глаза на Карлию, не веря своим ушам.

После всего, что он для нее сделал… После того как пытался ее защитить… Как она может?

— Госпожа!..

Но Феодосий прервал его пинком.

— Молчать, пес! — Затем он повернулся к жене: — Говорил я тебе, надо было оставить его в выгребной яме! Теперь видишь, что бывает, когда жалеешь таких тварей?

И Феодосий позвал стражу.

Зарека передали властям и отправили под арест. Он кричал, что невиновен; но римский суд придерживался презумпции виновности, особенно когда речь шла о рабах.