Настал момент, когда Чард осталась лишь в маленьких розовых трусиках, да и то было ясно, что они вот-вот исчезнут. Когда она взялась за верхний край трусиков, я достал свой бинокль.

Сомнений насчет Чарли у меня почти не оставалось, но для полной уверенности нужно было убедиться, что у нее нет веснушек (вы помните где). Чарли стояла спиной к публике, и было бы просто глупо этим не воспользоваться.

Трусики медленно начали опускаться; ниже, ниже скользили они... потом чуть замедлили движение... опять пошли вниз... ниже, ниже... и вот они упали на пол. Она переступила через этот розовый лоскуточек, выпрямилась и потянулась, как бы зевая. Но, смею вас заверить, в зале никто не зевал. Потом она наклонилась, чтобы поднять трусики с пола.

Я как бешеный крутил винт французского бинокля. Что-то мешало, я крутнул винт — вот! полная резкость, опять смутно. Я еще подкрутил винт — ага! До этого я даже не подозревал, как сильно сокращает расстояние мой бинокль. Я искал веснушки как бы с расстояния четверть метра. Ни одной! Ни одной. «Ай да старина Чарли!» — мысленно вскричал я. Я знал, что она хорошая девочка. Ни одной веснушки на попке у Чарли.

Внезапно посветлело, и я услышал где-то рядом вопль. Через пару столиков от меня какой-то жирный тип показывал на меня пальцем и что-то кричал. Головы за соседними столами поворачивались в мою сторону, похоже, им все это нравилось.

Я быстро сложил бинокль и, поскольку он был похож на портсигар, сделал вид, что достаю из него сигарету. Поздно. Я никого не обманул. Я выглядел виновато, чувствовал свою вину и был виновен.

Было плохо, но стало еще хуже. За столом у стены недалеко от моего столика на меня смотрел знакомый человек.

Безупречно одетый мужчина с вкрадчивым лицом сидел за этим столом с платиновой блондинкой. Эд Грей.

Он нес ко рту вилку, когда его глаза встретились с моими, и он сморщился, словно от зубной боли.

Я положил бинокль в карман и подошел к столику Грея. По дороге я подошел к жирному и небрежно спросил:

— Ты меня звал, приятель?

Он ничего не ответил. Но готов держать пари, что он рот теперь откроет не скоро. Эди Грей — очаровательный, улыбающийся, спокойный — смотрел на меня.

— Мистер Скотт, не так ли?

— Ага. Но об этом тебе сказал не Дэнни Экс. Его было нелегко огорошить, но это его потрясло. Он сморщился, но тут же согнал морщины с лица:

— Чего вы хотите, Скотт?

— Хочу поговорить с тобой.

— Не можем же мы говорить здесь.

— А я и не говорил, что здесь. Он посмотрел на свою тарелку, потом швырнул на нее салфетку:

— Ну, пойдемте в мой кабинет. Платиновая блондинка ворчливо заговорила:

— Но, Эди, не можешь же ты просто так встать и уйти...

— Заткнись. Я улыбнулся ей:

— Расставанья сладкая печаль...

— Кончай, Скотт. — Грей потерял свой любезный вид, но меня это не волновало.

Он величаво двинулся прочь, я повернулся, чтобы следовать за ним. Блондинка выкатила на меня глаза и спросила:

— Какого черта, что ты сказал?

Я помахал ей рукой и пошел за Греем. Нельзя дать ему за моей спиной перемигиваться с одним из многих его мальчиков. На сцене опять появилась Чарли, но я не смотрел, что она там делала. Чарли еще будет шесть недель здесь выступать, а я не был уверен, что проживу еще шесть недель.