Я начал поворачиваться.
Голос был высокий, скрипучий, монотонный:
— Стоять, не двигаться. Брось пистолет. Скотт... Я узнал этот голос. Я уже слышал его в аэропорту Лос-Анджелеса, когда в спину мне упирался ствол пистолета Вилли. Уи Вилли Уоллес. Я знал, что в дверь справа от меня никто не входил. Но голос раздавался у меня за спиной, примерно там, где находились раздвижные двери в библиотеку. Наверное, он был снаружи, увидел меня в окно гостиной и прошел через библиотеку. Надо мне было помнить, что окна в библиотеке были открыты, а я забыл об этом.
Две или три секунды прошли, как Вилли приказал мне бросить пистолет. Я колебался. Если я пистолет не брошу, Вилли почти наверняка выстрелит мне в спину. Даже если он это сумеет в присутствии всех этих людей, ему ничего не будет. Сочтут, что я сошел с ума, ворвался в частный дом, вопя и угрожая пистолетом. И все это будет очень близко к правде, черт возьми! Если не знать, почему я это сделал, то убийство мое могло быть приравнено к благотворительной акции.
Голос за моей спиной изменился, он поднялся в тональности, напрягся почти до предела:
— Ты сам напрашиваешься на пулю, Скотт! Брось пистолет!
С меня пот градом катился, но я все еще колебался. Я не мог резко повернуться и выстрелить в него. В ту же секунду как я шевельнусь, он наверняка и с удовольствием выстрелит мне в спину. Если даже по счастливой случайности я в него попаду, Эд Грей со своими громилами сделают из меня решето. И при этом они будут оправданы и выйдут из этой истории чистенькими. Вместе со мной исчезнут и доказательства, а убийство сойдет им с рук.
Но я также знал, что будет, если я брошу пистолет. Если я это сделаю, я скоро буду валяться где-нибудь на помойке, превратившись в удобрение для сорняков.
Возможно, эти грустные мысли и помогли мне решиться, а может быть, я уже слишком далеко зашел, обратного хода не было.
Я произнес одно слово:
— Нет.
Мои легкие продолжали работать, пока я не понял, что затаил дыхание и затаил его давно, с того самого момента, как услышал шорох за спиной. Мысли путались у меня в голове, и прошло немало, как мне показалось, времени, прежде чем я осознал, о чем я думаю. Я думал о том, что я почувствую, когда в меня выстрелят.
— Что? — Голос был тихий и удивленный.
Я медленно перевел дух:
— Ты меня слышал, Вилли. Если ты пустишь в меня пулю, то следующую лучше сразу пусти себе в башку.
— Это как это? — Он ушам своим не верил.
Он знал столько же, сколько и я. А я знал, что я не брошу пистолет и не позволю этим ублюдкам убить меня — здесь или на каком-нибудь пустыре. И что скоро либо в меня выстрелят, либо я сам начну стрелять.
На мне нитки сухой не было. Я потел, как эскимос на экваторе. Я знал, что нельзя делать резких движений, но и просто стоять и ждать было нельзя. Я не знал, насколько крепкие нервы у Вилли, но точно знал: нажать на спусковой крючок ему труда не составит.
Направленный в живот Грею мой пистолет удерживал его и его головорезов от действий. Я видел, кося глазами, их лица, мужчин справа от меня, девушек у стены. Никто не шевелился, лица всех были напряжены. Наверное, и мое лицо было похоже на посмертную гипсовую маску. Чувствовал я его именно таким.
— Ты хочешь схлопотать пулю? Ты что, спятил? — Теперь голос был почти нормальным — твердым и скрипучим, более, так сказать, готовым к действию.
Я медленно скосил глаза вправо, совсем чуть-чуть. Я не мог видеть Вилли, не повернув головы назад, но я пытался увидеть его отражение в большом окне, выходящем на бассейн. И я его увидел. Он стоял в дверях библиотеки, вытянув в мою сторону правую руку. Я знал, что в руке он держит оружие, но не мог разглядеть, какое именно. Во рту у меня пересохло. |