Она встретила его пристальный взгляд. Его глаза были темными и гипнотизировали ее. Они крепко приковали ее к себе, в то время как его рука переместилась снова, на сей раз в другом ритме.

А затем она почувствовала какое-то давление…

Она запрокинула назад голову.

— Смотри на меня, — снова сказал он мягко.

Она чувствовала, что ее напряжение растет. Что он делал? Это не сработает!

Но его нежность была неотразима. Потерявшись в глубине его черных глаз, Линда чувствовала, что ее напряжение начинает таять. Он начал пробираться глубже, и, когда он коснулся какой-то точки, она затаила дыхание.

— Здесь, — прошептал он. — Это здесь.

— Что…

— Расслабься. Не борись со мной. Позволь мне сделать это.

И затем она испытала ощущение, которого никогда не чувствовала прежде. Ее глаза расширились; она смотрела на него.

— Что ты…

— Не говори ничего, — пробормотал он.

Он прекратил движение. Они лежали на постели, неподвижные, как изваяния. Даже его рука остановилась, и все же Линда начинала что-то чувствовать там. Он нажимал на какую-то точку, больше ничего, просто нажимал на точку, о которой она ничего не знала, глубоко внутри нее. И когда он нажимал на нее, пристально глядя на Линду, она чувствовала, как от нее распространяется странная теплота, как будто ее излучала та центральная точка. Она внезапно захотела подвигаться, поскакать вместе с ним, но он не позволял ей этого.

И затем это случилось. Внезапно она вскрикнула и выгнула спину, переполненная волной затопляющего ее удовольствия.

42

Беверли Хиллз, 1983.

Что-то странное происходило в «Фанелли».

Боб Маннинг, управляющий магазином, не знал, что это было или когда впервые возникли его подозрения; — у него было только ощущение, что что-то не совсем в порядке. Он задавался вопросом, не было ли игрой его воображения то, что иногда модели-мужчины замолкали, стоило ему выйти в раздевалку; иногда ему казалось, что он ловит таинственные взгляды, которыми они обменивались. Независимо от того, что это было — воображаемое или реальное — он решил в одно особенное дождливое утро в начале февраля, когда Лос-Анджелес был скован серостью и влагой, а магазин переполнен больше, чем обычно, оставить свой кабинет и прогуляться среди клиентов.

Для человека, которому должно было исполниться семьдесят и который провел шестнадцать лет своей жизни в больнице, Боб Маннинг был в замечательной форме. Конечно, он поддерживал ее, частично потому, что от него это ожидалось, так как он был человеком, ежедневно имеющим дело с аристократией Беверли Хиллз, но главным образом потому, что он хотел восполнить те «потерянные» годы. Он очень хорошо одевался в шелковые блейзеры и шерстяные слаксы, каждое утро вставлял свежую розу в петлицу, и всякий раз когда он шел туда, где его могли заметить, он концентрировался на том, чтобы меньше хромать, с достоинством пользуясь своей тростью с серебряным набалдашником.

Постоянные клиенты «Фанелли» хорошо его знали. Многие называли его на «ты», часто обращались непосредственно к нему со своими просьбами. Часто спрашивали его мнение: «Как вы думаете, этот шарф подходит к этому пальто, или мне стоит взять красно-коричневый?»

Когда он прогуливался по магазину в это дождливое утро, кивая и улыбаясь клиентам, изящно проходя мимо влажных плащей и зонтиков, пристроенных тут и там, Боб внимательно смотрел по сторонам, стараясь заметить что-нибудь необычное.

Он заботился о магазине, которым руководил уже в течение одиннадцати лет. Боб Маннинг не распространялся о проклятой компании «Королевские фермы», новом владельце «Фанелли».