Самоходка успела выпустить по составу ещё два снаряда, только разглядеть попадания не удалось из-за пара и дыма.

Бронепоезд ответил огнём из башенных орудий. Снаряды угодили по крыше и чердаку, на самоходку посыпалась черепица и обломки досок.

Павел приник к прицелу и не поверил своим глазам. Бронепоезд медленно, почти незаметно начал двигаться назад. Как так? Паровоз повреждён, поезд на месте должен стоять?! Откуда экипажу было знать, что маломощный двигатель дрезины начал уводить поезд из-под огня самоходки!

И комбат молчит. Далеко ли помощь? От места, где был Павел, до засады пары самоходок вроде бы и недалеко, километров семь. Только по грунтовке максимальную скорость не разовьёшь, а бой всего-то шёл пару-тройку минут.

Бронепоезд начал двигаться быстрее, вот он уже идёт со скоростью пешехода.

Павел озадачился. Как же поезд двигается, если паровоз разбит? Нельзя его упускать, немцы могут заменить паровоз на любой станции — пусть и не на бронированный, и тогда он снова будет в строю.

— Иваныч, вперёд, на насыпь!

Самоходка дёрнулась, объехала дом, за которым укрывалась, и взобралась на насыпь. По рубке сразу же, как горохом, звонко ударили малокалиберные снаряды от зенитной установки на поезде, не причинив, впрочем, особого вреда.

— Иваныч, разворачивайся на путях!

Самоходка со скрежетом развернулась на рельсах.

— Бронебойный!

— Уже в стволе!

Почти не целясь, Павел выстрелил в хвостовую бронедрезину. Что уж там взорвалось, непонятно, но из дрезины вырвался после взрыва огненный шар, а стенки её разошлись в стороны, как лепестки цветка.

— Ага, не нравится! — закричал наводчик.

Следующей за дрезиной шла бронированная платформа, откуда расчёт зенитного малокалиберного «Эрликона» стрелял по самоходке. Борта у платформы были высокие, метра по полтора, скрывающие расчёт по плечи. Эх, сейчас бы сюда шрапнель, только такие боеприпасы давно не производились.

— Осколочно-фугасный! — приказал Павел.

— Готово!

Павел поймал в прицел платформу и выстрелил. Борта платформы, как и броневагонов, имели толщину брони 20–25 миллиметров, защищавшую команду бронепоезда от пуль крупнокалиберных пулемётов и лёгкой артиллерии. Противостоять 100-миллиметровому снаряду весом в пуд они не могли.

Разрыв получился объёмным, после чего «Эрликон» больше не стрелял. По большому счёту это малокалиберное, 20-миллиметровое автоматическое орудие швейцарского производства повредить самоходку не могло. Её 120-граммовые снарядики с четырьмя граммами взрывчатого вещества для самоходки — что для слона дробина. Но повредить оптику прицелов они могли запросто, потому и поплатились.

Поезд медленно двигался по рельсам, а самоходка тряслась по шпалам, догоняя его. Башенное орудие последней башни стрелять не могло — самоходка была слишком близко.

— Вася, давай тупоголовый!

На самоходке было четыре типа снарядов: бронебойные остроголовые, бронебойные тупоголовые, обладавшие несколько большей бронепробиваемостью, осколочные гранаты и осколочно-фугасные.

— Готово.

— Иваныч, остановка.

Самоходка замерла. Павел навёл прицел немного выше бортов платформы, в торцевую стену броневагона, и нажал на спуск.

Все бронебойные снаряды имели на донце трассер, и Павел увидел, как снаряд точнёхонько угодил немного ниже крыши. И через несколько секунд увидел, как из пробоины пошёл дым.

— Иваныч, вперёд!

— Командир, мы от тряски на шпалах развалимся, ходовая не выдержит! — взмолился механик-водитель.

Он прав. Павел раздумывал. Ехать по рельсам вдогон — самоходку угробить можно. Съехать с рельсов и гнать вдоль путей — по немцам стрелять невозможно: они не на танке, нет поворачивающейся башни, а угол поворота орудия по горизонту всего восемь градусов.