— Какие могут быть шутки.

— Сделаем, Леха, какие проблемы? Городишко маленький, за два дня всех на дыбу поднимем.

— Всех не надо, — сказал я. — Мне бы тротиловую шашечку… для полного счастья.

— Ох, Леха, благодетель ты наш, все лучшее отдаешь людям, — засмеялся. — Как понимаю, начинаем работать, Чеченец?

— Не забудь завести трудовую книжку, — отшутился. — Чтобы стаж не прерывался.

— Это непременно.

— И последнее, — вспомнил. — Что за спецзона «А» на фабрике? Все о ней говорят, а толком ничего не знают.

— А зачем тебе? — покосился с подозрением.

— Должен знать, что на родине происходит? Водочку, что ли, гонят?

— Не знаю. Вроде фабричные сдают территорию танковой части, а те чего-то себе куют на продажу.

— Оружие?

— Не знаю. Мы туда не ходим. Против танка не попрешь, — рассмеялся.

— Иногда можно, — заметил я. — Горят за милую душу.

Побродив между холодными иззябшими деревьями, мы вернулись к машинам. Я был отрекомендован трудовому коллективу, как заместитель директора ТОО закрытого типа «Лакомка», приказы которого исполняются беспрекословно. Работнички поскребли свои квадратно-стриженные затылки, вздохнули — ещё одно руководящее фуфло на их головы.

— Он добрый, — успокоил всех Соловей-Разбойник, — когда спит. Так что прошу любить и жаловать.

Первые два рабочих дня в новом качестве прошли в суматохе. Я был ознакомлен со структурой ТОО и его объектами, кои мы с господином Соловьевым посетили с целью проверки сбора налога на развитие и становление коммерческого предприятия под милым детским названием «Лакомка».

Схема была проста как наша жизнь. Все торговля городка, включая государственную, находилась под бдительной опекой бригады Соловья-Разбойника; негоцианты платили своего рода подать за стабильность и безопасность своего предпринимательского бизнеса. И в этом была сермяжная правда нашей прекрасной действительности.

По намекам бывшего однокашника, я понял, что часть «черного нала» уходила на содержание городской администрации, правоохранительных органов и некоторых руководящих лиц торговли, что делала жизнь многим у кормила власти, как при коммунизме.

— И Лаптеву, — поинтересовался, — на лапу?

— Вот этого я сказать не могу, — отрезал. — Какая разница?

— Значит, и ему, — предположил я.

— Чеченец, будь проще, и люди к тебе потянуться.

— Это мои слова.

— А я учусь всему хорошему, — довольно хмыкнул.

На этом наша пикировка закончилась. Было бы странным, если Лаптев, глава железнодорожного торгового куста не имел навара в личный карман. Осуждать его за это также бессмысленно, как драть горло на проходящую электричку за её громкий перестук колес.

Встречали нас везде радушно и приветливо, никогда не думал, что граждане так обеспокоены проблемами своей безопасности. Со стороны все выглядело так, будто прибыла группа налоговых инспекторов.

Правда, присутствие на подступах к торговым точкам громилы по прозвищу Шкаф и его друзей «ракетчиков» с битами в руках эту идеалистическую картинку портили. («Ракетчиками» называют рэкетиров: взлетают на дурных деньгах, сразу куча девок, авто, а в итоге «палятся» — либо убьют их, либо сдадут в ментуру.).

Мы пили чай с заинтересованными лицами, говорили про жизнь, рассказывали анекдоты, например такой: на необитаемом острове оказались русский, американец и француз.