Словом, как я убедился в очередной раз, люди наши душевные и сердечные, с которыми всегда можно договориться полюбовно. И не обязательно для этого кроить черепа металлическими ломиками. А достаточно дубовых бит. Или автоматов Калашникова.

— А какой оборот? — спросил, чтобы до конца представить куда же я вляпался.

— Всем хватает, — ушел от конкретного ответа Соловьев и посчитал нужным определить наши отношения: «бухгалтерия» это его хозяйство, а мое дело — разрабатывать план мероприятий для будущих активных действий с конкурирующими бригадами, мне хорошо известными.

— Какие проблемы? — обиделся я. — Твой бизнес — это твой бизнес, а у меня другие интересы.

— Какие ещё интересы? — насторожился. — А ну-ка выкажи планы на перспективу?

— Корыстные планы, Соловей, корыстные. Жить в согласии с самим собой.

Мой старый приятель хмыкнул, передернул плечами; кажется, он меня не понял. Или понял превратно, потому что тут же мне было предоставлено для удобства передвижения «Вольво», подержанное, но на инициативном ходу, подаренное братве заезжим цыганским бароном в знак признательности за радушие и гостеприимство.

И если Алеша Иванов испытывал некие душевные терзания, считая, что его снова покупают с потрохами, то Чеченец, мотающийся по промозглым улочкам городишко в теплом и удобном, как летний гамак, салоне, был вполне удовлетворен состоянием дел.

Да, я сделал свой выбор и остается одно — идти до победного конца, как это делала в слободском полуразрушенном доме, пропахшем ацетоновой смертью, девочка Победа, которая когда-то, в другой жизни, где не было страшных кроватей с панцирными сетками, нравилась мне.

За два суетных дня мне удалось переделать много дел. Прежде всего, уволился из ВОХРа, чем необыкновенно порадовал старого служаку Дыбенко, он прослезился на моем плече и сказал, что уходят из охраны лучшие люди.

— Передумал, Семен Семенович, — пошутил я, — берите взад.

— Не-не, — отчаянно замахал руками, — иди с Богом!

И я пошел через проходную, где держали жизнерадостную службу Козлов и Федяшкин.

— Небось, в бандиты подался, Леха? — догадались.

— Не, в торговлю.

— Хрен редьки не слаще, — смеялись. — Ну, желаем не пасть смертью храбрых на поле битвы.

— А вам — от баб! — и укатил на скандинавском драндулете под молодецкий свист сладкой парочки, похожей на обтрепанных петушков в курином гареме.

На общем сборе братвы, проходящем в загородной, как выразился господин Соловьев, резиденции, а проще говоря, на кирпичной даче, похожей по архитектуре на уродливый сиамский теремок, одного из местных «авторитетов» — расхитителя социалистическо-капиталистической собственности, была определена тактика и стратегия будущих наших действий.

Многие бойцы были мне знакомы по далеким светлым денькам, когда мы все в угаре носились по залитому солнцу школьному дворику, истошно галдели, жевали бутерброды с докторской колбасой и думать не думали, что наступят времена, заставляющие нас сбиваться в боевые полки. Войско насчитывало около пятидесяти человек, вооруженных всеми видами огнестрельных и холодных средств поражения противника.

— А гаубицы нет? — пошутил я.

— Если надо, купим, — погрозился «завхоз» братвы Натан Соломко; в школе считался самым аккуратным и примерным мальчиком, любил математику и ухаживал за «живым уголком» — морскими свинками, пыхтящим паровозиком ежиком, быстрой белочкой и тремя белыми мышками.