— Черт знает что! — плюнул в сердцах господин Соловьев. — Надо ехать в мэрию, буду убеждать господ, что это не мы, — вырвал из сейфа несколько плотных пачек вечнозеленых банкнот. — Леха, вычту из премии.

— За что?!

— За инициативу. И потом: ведь хотел удавить гада?

— Не всегда наши мечты исполняются, — развел руками.

— Давай домой, романтик, и сиди там… как мышь…

— «Вольвочка» барахлит, а пехом отвык.

— Ничего-ничего, подкинем, друг мой любезный.

Дальнейшие события полностью подтвердили мое алиби. И кристальную чистоту помыслов.

Когда покинули помещение ТОО и вышли на улицу, Соловьев крикнул штатному механику Лукичу, схожему на питерского работягу, мастеру на все руки, чтобы тот глянул капризное авто Чеченца.

— Ай, момент, — сказал самородок, и я передал ему ключи.

И только наш кортеж из пяти машин отбыл для путешествия по родному городку, как сзади рвануло мощным взрывом пространство, где находился мой подержанный лимузин.

Я мог не оглядываться — знал, с таким звуком «работают» гранаты Ф-1. И все-таки оглянулся: «Вольво», плеща бесцветным на солнце пламенем, корежилось, раздираемое исступленной и рукотворной стихией.

Покинув авто, мы медленно приблизились к месту трагедии. В разодранной, огневой металлической коробке угадывался недолговечный силуэт того, кто ещё минуту назад был соткан из жизненных сил и плоти.

— Да, — задумался господин Соловьев. — А ведь это твоя смертушка, Чеченец?

— Моя, — не спорил я.

— Скажи спасибо Лукичу.

— Спасибо, — сказал я.

— Теперь знаю, кто и зачем резал мента, — процедил сквозь зубы.

— Кто?

— Марсиане, друзья мои, марсиане, которые наши, родные, земные.

Девочку Полину отпевали в местной церквушки, примостившейся на бережку затхлого озерца. День был погожим и синь неба, точно плащом, прикрывала убогую местность, где проживали безбожные и ожесточенные люди.

Перед образами, слабо освещая анемичные лики, трещали свечи. От их пламени, от забубенного речитатива попа, от шарканья подошв было невыносимо душно. Девочка лежала в гробу и её ничего, как ни странно, не раздражало. Она лежала в удобной лодке гроба и на её щеках играл неестественный румянец. Живые любят приукрашивать мертвых. Мертвые сраму не имут, а живые хотят, чтобы их глаз радовался. Странен человек, мечтающий таким образом обмануть смерть.

Я смотрел на закрытые раковины глаз усопшей, на затянувшуюся рану рта, на руки, где истлевала свеча, и задавал себе вопрос: виновен ли в её гибели? Наверно, да. Если бы не столкнулись в этой варварской жизни, девочка продолжала бы жить спокойно и счастливо.

Я швырнул Полину в мглу реального мира и бросил, когда надо было взять за руку и повести, как ребенка, по жиже повседневности.

Как жаль, что не пригласил девочку есть пельмени. Мы бы закрыли глаза и давились, давились этими проклятыми пельменями, и жили. Жили?

Она сделала свой выбор, предпочтя свободную смерть бесконечной липучей жизни. Она оказалась куда мужественнее, чем я.

Меня оправдывает лишь то, что пельмешки я больше не употребляю в пищу. Я убиваю людей. Потом из них проворачивают фарш с лавровым листом и начиняют им пироги для тех, кто считает, что он живет.

Я покинул церквушку — в ведренном небе угадывались души тех, кого мы любили и кого потеряли.