Встреча с Артуром проходила не в его любимой байкерской таверне, а, по настоянию Майкла, в отделанном розовой штукатуркой и украшенном зелёными навесами Cafe Vida, заведении, специализирующемся на здоровой пище. Майкл первым делом заказал себе напиток из капусты.

Холодным взглядом рассмотрев девушек за соседним столом, судя по всему, лесбиянок-феминисток, Артур сказал:

— Давно хочу спросить: отчего у тебя такая привязанность к этим блеклым цветам — бежевый, зеленый, желтый? Ни разу не видел тебя в строгом тёмном костюме. Да и все твои машины каких-то невзрачных расцветок.

— Гм… на вкус и цвет приятелей нет.

— Что значит «на вкус и цвет»? У тебя мужественная внешность и характер соответствующий, ты успешный парень и добьёшься в жизни ещё больше, и цвета должен выбирать соответствующие! — доверительность и теплота, возникавшие из интонаций голоса Артура, обожженного виски и сигаретами, смягчали резкость высказываний; к тому же у собеседников давно сложились дружеские отношения, позволяющие подобные замечания.

— Ну не знаю. Моя жена Адель любит строгие тона, в частности обожает чёрный. Мы прекрасно уживаемся, и она не считает, что мои любимые цвета — немужественные.

В данный момент Артур Уомак был облачен в тёмно-синий, как ночное небо, костюм, который, как и все остальные его костюмы, мрачной глубиной своего тона гармонировал со всем его величавым обликом.

Артур сказал:

— А я считаю, что чёрный, синий… на худой конец тёмно-серый… в общем, я уверен, что настоящему мужчине пристало носить одежду строгих оттенков.

— В теме внешнего вида в последнее время происходит сплошная подмена понятий, — многозначительно сказал Майкл, с тревогой отмечая, что его собеседник уже навеселе, и дело не в бокале вина, который он осушил залпом и попросил повторить. Очевидно, он поддал ещё на работе и сел в таком виде за руль своего чёрного-пречёрного Lincoln Town Car. — У тебя цветовая нетерпимость — одна из разновидностей фобий. Надеюсь, это лечится.

Получив отпор, Артур переменил тему и заговорил о женщинах. Он находился в припадке откровенности и необходимости поговорить, особенно характерном именно для выпивших людей его размашистого типа. Обычно, находясь в подобном состоянии, он описывал свои любовные приключения, причем во многих случаях явно фантазировал и преувеличивал. Майкла приятно удивляло, что ни об одной из своих многочисленных жертв он не отзывался дурно; во всех его воспоминаниях было нечто вроде смеси разгула с нежностью. Это был очень особенный оттенок чувства, характерный именно для него, в нём была несомненная и невольная привлекательность, и Майкл понимал, почему этот человек мог иметь успех у многих женщин.

В этот раз он заострил внимание на одной из них — на Элле Минетта, «которую никто никогда не затмит».

— …но лучше за всю жизнь не было никого, чем моя Элла, — вздыхал он.

Вот и сейчас, сделав несколько жадных глотков вина, он рассказал Майклу то, что ему уже было известно во всех подробностях, а именно то, что Элла обладала всеми решительно достоинствами (что само по себе удивительно), но удивительнее всего было то, что она ездила на мотоцикле лучше любого байкера.

— А уж как она работала языком… о боги!

(в устах стареющего плэйбоя любая пошлость вдруг оказывалась исполнена суровой и пугающей значительности).

— Одного ей не хватает — фантазии, — отметил Майкл, которому довелось однажды побывать в компании Эллы, во время одной из вечеринок в доме Артура, половину времени которой Элла томно вздыхала, другую половину — шутила на тему вагины.

Впрочем, в этот раз Артур ограничился кратким монологом, посвящённым прелестям бесовки Эллы, прошёлся, с употреблением эксплицитной лексики, по тому, как она внезапно исчезла из города, не попрощавшись и не сообщив, куда направляется, и подробно остановился на том, как обнаружил её фото в интернете.