— Ну, ведь того… Как бы это… Пива больше нету? Может, сбегать…

— Есть в холодильнике, иди принеси… Нет! Сама пойду, вижу, ты не в себе, еще мне там натворишь чего-нибудь. Объясни, в чем дело, да не юли, солгать все равно не позволю!

Пиво я принесла быстро, а Гутюша за это время успел собраться с мужеством.

— Ладно уж, этот твой, на которого я у тебя как-то давно нарвался, может, и вел подрывную работу, этакий невидимый фантомас, или что? Его кто-то там знал, я о нем слышал, откуда он будто бы? Из Армии Спасения? 

— Вроде бы из военной контрразведки, так говорил, — я колебалась, потому что ни одному слову Божидара уже не верила. — Нет, извини, не говорил, а давал понять. Я точно ничего не знаю. А ты что слышал?

— Из безопасности, — отчаянно рубанул Гутюша. — За дурака его держали.

После такого акта мужества Гутюша занялся банкой пива. Но я не оставила его в покое и рявкнула:

— Подробнее! Хватит с меня всяких намеков и тайн для придурков!

— Подробности в аптеке, а здесь намеки да тайны. Дурить его было легко, вот они и дурили, а он жалобы писал, доносы на них к ним же. Полная потеха. Тянулась эта волынка, пока он не спохватился и с нервов не вышел из дела. Малость побаивались, якобы ставил палки в колеса, но тоже в строжайшей тайне, ну и ничего у него не получалось, вот все это и варилось в одном горшке. То есть такая, понимаешь, обгороженная помойка. Там ли, где-то еще, все едино. А знакомства завязывались разные, потому как, ты что думаешь, кто труп из подвала забрал? Я как раз наслышан, он там старался и ничего такого, просто назло кому-то. И тоже все по-тихому, чтоб не вышло чего. Уж такие тебе подробности, подробнее некуда.

С ужасом я уразумела: Гутюша лишь подтвердил мои собственные домыслы и подозрения. Да, я тоже позволила себя дурачить, и слишком долго…

— Между нами говоря, я уверен, встань он им всерьез поперек торчком, его бы просто-напросто убрали, и честь труду, — добавил Гутюша и разлил пиво.

Я помолчала немного.

— Ладно, главное, никаких обмолвок не уловила, — откликнулась я наконец. — Никого из его знакомых не видела. Остальное, думаю, верно: о формалине и о воске он был осведомлен, а я ему про лак для полов распевала. И неужели именно его считали Валленродом?

— Не уверен. Считать можно все. Как Пломбир говорила? Когда-то вокруг тебя мельтешил или прямо сию минуту?

— Вроде сейчас. В настоящем времени. Совсем не вяжется, мало того, разошлись мы гораздо раньше, чем поставили автоматы, к тому же про этих автоматных гопстопников слова единого ему не сказала.

— Ну да? — удивился Гутюша. — Ты уверена? А почему?

— Да забывала все время. Собиралась, только он всегда умудрялся разозлить меня до того. Про все остальное — да, а вот про это не успела.

Гутюша задумчиво потягивал пиво.

— А все же кто-то в курсе, и мне кажется, все-таки он.

— Откуда ты осведомлен и как это проявляется, будто думают на него и будто вообще он?

— Про это я и хотел поговорить с тобой, потому как один не разберусь — что-то смутное слышал, и в башке мусорная свалка, эдакая летающая, как в эпицентре циклона.

Он взял мой листок бумаги и посмотрел с сожалением.

— Молодец, все записываешь, и мне бы не помешала пропорция. А то как-то все двоится.

— Ну?

— Ребенка и этих пустозвонов — парня с девчонкой — ищут с двух сторон. Слушай, я говорю в приближении, а все это тонкое-претонкое, ну как этот, длиннющий такой в кишках — солитер, что ли.