Малуйя взяла меня под свое крылышко, пригрела, как раненого воробышка. Но, увы, ей тоже за это досталось. Я подслушал, как она говорила отцу, что Джек третирует меня и вовлекает в опасные игры, где я неизменно оказываюсь побитым и израненным.

— Джонни ведь совсем ребенок, — говорила она. Я подглядел в щелку и увидел, как Арчер грубо толкнул ее. Он не хотел ни слова слышать о том, что Джек плохой, и она поняла, что его вовсе не заботит, что Джек третирует меня.

Джек имел свободу издеваться надо мной, зная, что я никак не отвечу на это. И бедный, маленький ребенок, которым я был, не мог противостоять ему. «Будь храбрым», — сказала мне Нэнни Бил, и я действительно хотел стать храбрым.

Джек заставлял меня взбираться на сорокафутовую кокосовую пальму, не объяснял, как это нужно делать, и хохотал, когда я в кровь обдирал кожу на пуках и пятках, съезжая с той высоты, которой достиг. Он заставлял меня прыгать с высоких каменистых утесов, что не составляло труда сделать девятилетнему, но было невозможно для такого крохи, как я. Когда я срывался с высоты, закрыв глаза, меня сопровождал его издевательский смех. Он смеялся еще больше, когда я лежал в постели, мучаясь от боли, которую причиняли жестокие ушибы и раны.

Однажды утром я проснулся с обычным чувством тоски, готовя себя к его новым проделкам. Я потянулся, как всегда, за моим другом Фидо. Посмотрел под простыней. Слез и заглянул под кровать.

Я услышал, как Джек смеется, стоя на веранде, и понял, что он украл мою собаку. Страх сменился яростью, когда я выбежал в ночной рубашке к нему. Он сидел на перилах веранды, подбрасывая Фидо в воздух и ловя его небрежно то за ухо, то за ногу, и насмешливо улыбался мне.

— Хочешь, чтобы я отдал его? — спросил он. — Ну, иди возьми.

Я рванулся к нему, но он перелез через перила и пошел, спокойно удаляясь от меня. Я перелез вслед за ним, но он побежал.

— Если поймаешь меня. Обезьяна, получишь его назад, — кричал он, болтая Фидо в воздухе.

Я бросился за ним, слишком взволнованный, чтобы думать о безопасности, и преследовал его, продираясь сквозь кусты, по острым камням. Собака была единственной моей вещью. Для меня она символизировала мою прежнюю жизнь на вилле «Мимоза», Нэнни Бил и мою сладкую ежедневную скуку. Фидо был моим уже тогда, когда я еще не знал о страхе и зле, которыми полон мир. Прежде, чем я понял, что нужно быть «храбрым». И я любил Фидо безмерно.

Когда я наконец догнал Джека, он стоял на камнях у обрыва, все еще держа Фидо за голову.

— Ты ничтожество. Обезьяна, — торжествующе сообщил он. — Тебе никогда не купят настоящую собаку, потому что ты слишком глуп, чтобы знать как ухаживать за ней. Поэтому Нэнни всучила своему чертову мальчишке-коротышке-описаны-штанишки игрушечного пса, набитого опилками. А ты так глуп, что держишь его за настоящего.

Я рванулся к нему, но он оттолкнул меня, поймав за грудки и швырнув на камни, об которые я разбил голову. Вне себя от боли и злости я вскочил на ноги и бросился к нему опять, чтобы попытаться отнять собаку.

Он легко перепрыгнул на другой камень. Его голубые глаза насмешливо смерили меня, и он поднял Фидо над водой.

— Ну-ка, посмотрим, какой ты у нас храбрый, Обезьяна, — закричал он, смеясь. — Если ты так любишь своего пса с опилками, достань его.

И он бросил Фидо в океан.

А я, бедняга, прыгнул за ним.

Джек знал, что я не умею плавать и Фидо мне не достать. Через несколько минут он выловил меня, захлебывающегося, из воды, когда я уже порядочно ее, наглотался. Просто мой сильный и жестокий брат очень хорошо помнил, что нельзя давать мне умереть раньше времени.

Он знал, что нужно подождать еще тринадцать лет, когда он и его отец смогут наложить лапы на мое наследство.