Но вот мне исполнилось восемь лет, и Джек вернулся, и все мои несчастья начались вновь.

Гавайцы дали мне новое имя, но они по-своему называли и Джека — «Лаухомелемеле», что означало «желтоволосый». Он воспринял это как комплимент, подтверждающий его статус «белого человека». Но гавайцы употребляли его вовсе не в хвалебном смысле.

Все на острове — слуги, рабы, китайцы-работники — ненавидели Желтоволосого. Он относился к ним как к грязи под ногами, приказывая им и распуская руки, когда слуги казались ему нерасторопными. Он бросал еду в повара-китайца, когда ему не нравились блюда, и добивался даже, чтобы людей увольняли, если ему что-то не нравилось в них. Арчер дал ему полную власть.

— Это хорошая подготовка для будущего владельца ранчо, — одобрительно говорил он.

Джек был заносчив с Кахану, но в душе очень боялся его. Арчер говорил, что Кахану — лучший мужчина на острове: он умный, хороший работник, прекрасно следит за породистыми лошадьми. Арчер ценил Кахану, и поэтому Джек был не властен что-либо сделать ему, а Кахану знал это. Гавайец не обращал внимания на Джека и, беспечно насвистывая, отправлялся на работу, а Джек вертелся рядом, в надежде, что тот попросит его помочь. Но Кахану даже не смотрел в его сторону, и Джек злобно уходил, чтобы найти кого-нибудь другого и поиздеваться над ним. Обычно этим другим оказывался я.

Ему было двенадцать лет, когда он вернулся домой на школьные каникулы, и я видел, как глаза его расширились, когда он оглядел меня с головы до ног. Я больше не был маленькой, тщедушной Обезьянкой. Я вытянулся на пять дюймов, мои тонкие ручки и ножки теперь округлились мускулами. Но и он тоже вырос. Он всегда был атлетического сложения, а теперь его тело еще больше развилось. Он становился мужчиной и должен был пойти по стопам своего отца, унаследовав его мужскую привлекательность.

Джек всегда относился к Малуйе с пренебрежением, которого она, по его мнению, заслуживала. Но теперь он стал совсем по-другому смотреть на нее.

Когда Арчер был дома, Малуйя прислуживала за обеденным столом. Она была одета в цветное саронго и убирала волосы в толстую, блестящую косу; она ходила босиком, чтобы не шуметь, приносила блюда с рисом, свининой, креветками и предлагала их хозяину.

В ту первую ночь, когда они оба вновь были дома, Арчер и Джек сидели за столом, и Малуйя, как обычно, прислуживала им. Я лежал на животе в саду, наблюдая за юркими ящерицами. Одновременно я смотрел, как Джек и его отец едят на веранде. Между нами все еще была война, и я должен был все время знать, где находится Джек, чтобы быть готовым к возможным его проделкам. Но на этот раз Джеку было не до меня. Я видел, как Малуйя прислуживала Арчеру, а потом с вежливым поклоном предложила блюдо Джеку. Джек взглянул на нее, а потом сказал что-то отцу, я не расслышал, что, и они оба захохотали. А потом Джек вдруг протянул руки и схватил Малуйю за груди.

Она отпрянула, уронив блюдо с едой и пыталась запахнуть на груди саронго, а потом быстро отошла от него. Джек сказал что-то отцу, и они взвыли от смеха. Я увидел, как Малуйя от стыда наклонила голову, и я захотел броситься туда и спасти ее; но я был слишком мал, чтобы справиться с ними.

После этого Джек стал вести себя еще наглее он хватал Малуйю сзади, когда она проходила мимо него, и рукой ласкал ее грудь. Малуйя ничего не говорила, но я видел безнадежность и стыд, которые она испытывает.

— Ну-ка, иди сюда. Обезьяна, — сказал Арчер через несколько дней. Я скрывался от них, как мог, все дни проводя с Кахану. Я надеялся, что они забудут меня но я ошибся. Неохотно я подошел к ним. Арчер отбросил в сторону свой «Стетсон» и, уперев руки в бока, стал рассматривать меня, как призового бычка.

— Черт меня побери. Обезьяна-то растет! — сказал он наконец с изумлением.