— Вам надо носить красный, — легко сказал он, меняя тон, настроение и тему разговора. — Вам очень пойдет.

Она смущенно опустила глаза. Разговор внезапно перешел на личные темы.

— Красный цвет — для шлюх в Лас-Вегасе, — холодно заметила она. — Или для разодетых старух на круизных пароходах.

— Разве? — поддразнил он, не сводя с нее глаз. — А некоторые считают, что это — подходящий цвет для роз и открыток в день святого Валентина. Мне интересно, что думает по этому поводу хороший психиатр?

— Она думает, что в вашем возрасте вы все еще глупый романтик, Фрэнко Махони.

Они оба рассмеялись. Он подумал, как его привлекает ее холодная независимость. Они разговаривали, словно высекали друг из друга искры, и ели жареного цыпленка. Махони был готов поклясться, что этот цыпленок был выращен истинным знатоком своего дела и приготовлен талантливой бабушкой-поварихой.

— Я сам не приготовил бы лучше, — удовлетворенно вздохнув, признался он. — Ваш выбор был верен, доктор Фил. Вы знаете меня лучше, чем я думал.

— Это моя работа, — хитро улыбнулась она. — Еще я настаиваю, чтобы вы попробовали сливочную запеканку. Здесь она просто великолепна.

— Как прикажете, мадам. Целиком доверяюсь вам, — он рассмеялся, наслаждаясь этим вечером. — Я могу привыкнуть к роли мальчика-игрушки: лимузины, вина, обеды и прелестная компаньонка, которая за все платит. Хотя это, пожалуй, несколько экстравагантная плата за кошку.

— Не за всякую кошку. — Она протянула руку через стол и взяла его за руку. Он удивленно взглянул на нее. — Вы были правы в ту ночь. Вы правильно оценили мою глупую, эгоистичную жизнь, ограниченную рамками квартиры. Я бы никогда не решилась быть столь откровенной с собой. Может, я никогда бы не прекратила думать о прошлом и не повернулась бы к настоящему. Но благодаря вам, Коко и Би изменилась вся моя жизнь.

Он вопросительно поглядел на нее:

— Вы хотите рассказать мне об этом прошлом? — Фил отвела глаза и провела пальцем по лежащему перед ней ножу. Ее голос был так тих, что Махони, прислушиваясь, придвинулся к ней ближе.

— Я была замужем, — нерешительно произнесла она. — Мы оба были очень молоды. Мы оба были интернами в «Чикаго Дженерал». Наверно, это была самая загруженная работой больница в стране, особенно по выходным. По пятницам работы было не меньше. Люди выбираются погулять. Пьют, дерутся, убивают друг друга. Мы встретили друг друга в приемном покое. Множественные ножевые ранения. Он был из Стэнфорда, я — из Йейла. Стэнфорд и Йейл — соперники. Мы, естественно, влюбились друг в друга.

Она грустно улыбнулась, вспоминая свою молодость и любовь.

— Он принадлежал к старомодному типу мужчин. Хотел жениться, иметь детей. Ему нужна была жена, которая сидела бы дома и занималась только семьей. Ребенок родился почти сразу же. Девочка. Такая хорошенькая, такая милая, — Фил подняла глаза, светившиеся любовью к этому ребенку. — О, Фрэнко, знаете, многие дети все время плачут. Она никогда не плакала. Это была девочка — мечта с первого дня.

Семья моего мужа была богата, они обеспечивали его во время учебы в медицинской школе. Со мной все было иначе. Меня оставила мать, когда я была совсем еще ребенком. Я не помню ее. Отца у меня никогда не было. Когда ушла мать, меня, по решению суда, поместили под опеку. Между тремя и семнадцатью годами я сменила семь приемных семей. Все эти годы я так тосковала по матери! Даже сейчас… трудно привыкнуть к тому, что ты никому не нужна.