После дачи свидетельских показаний он подождал окончания суда, а затем отправился в городской морг, чтобы переговорить с медэкспертом. Тот должен был вскрыть раздутый труп, вытащенный из воды накануне, и определить, нет ли на нем следов пуль или признаков того, что жертву сначала оглушили, а затем сбросили в воду. Хотя, возможно, утонувший, будучи в подпитии, свалился сам.

После этого Махони зашел в бар Хэнрэна и встретил там некоторых коллег, которые заскочили в бар после дежурства выпить пива и потрепаться о событиях прошедшего дня. Усевшись, он заказал светлый «Бадвайзер».

— Никто никогда не думал над тем, почему мы занимаемся этой работой? — устало спросил он. — Мы что, мазохисты? Или что?

— Насчет «или что» ты, пожалуй, прав, — мрачно отозвался кто-то. — Кто, кроме кучки придурков, согласится этим заниматься? Жена жалуется, что не видит меня целыми неделями. Я вхожу в дом, и собственные дети смотрят на меня как на незнакомца. Я говорю им:

«Эй, я же ваш папочка. Знаете, это тот парень, который ходит на работу и приносит деньги». — «Да уж, — говорит жена, — большие деньги». Господи, Махони, ради чего все это?

Махони подумал о Захарии, надежно сидящем за решеткой в двух кварталах от них, и о том, что смерть девятнадцатилетней девушки не осталась неотомщенной лишь потому, что они с Бенедетти выполнили свою работу. Он подумал о чувстве облегчения, отразившемся этим утром на лице женщины, когда судья отметил тот факт, что она подвергалась оскорблениям и защищала своих детей. Он приговорил ее к одному году условно, и она вышла из зала суда на свободу в окружении детей. Махони был готов спорить, что в первый раз за долгие годы она могла высоко держать голову, не опасаясь удара в лицо.

— По-моему, это хорошая работа, — довольно улыбнулся он. — Когда выдается хороший день.

— Ты выглядишь так, Махони, словно этот день затянулся. Что ты тут делаешь? Я думал, что на этой неделе у тебя ночное дежурство.

— Ага. Я просто забыл уйти домой.

Усталость вдруг нахлынула на него волной, как только он вспомнил, что не спал уже двадцать четыре часа. Попрощавшись с приятелями, он медленно направился домой, чтобы поспать хотя бы несколько часов перед очередным ночным дежурством.

Он стоял под мощной струёй душа, обливаясь сперва горячей, а затем ледяной водой, стараясь вернуть силы, когда прозвенел звонок. Махони вышел из-под душа и, обернувшись полотенцем, подошел к переговорному устройству.

— Да? — сказал он.

— Махони? Это Фил Форстер.

Он совершенно забыл, что она оставила у него на автоответчике сообщение о том, что она вернулась из Парижа и, зайдет забрать кошку, если он не позвонит и не отменит встречу.

— Поднимайтесь наверх, док, — сказал он. — Но предупреждаю: я не одет. Вы сможете это вынести?

— Постараюсь, Махони, — едко ответила она.

— Я скучал по вас, — сказал он, когда она вошла, столь же прелестная, как и прежде. Может, даже лучше.

— Это новое? — спросил он, восхищаясь красным кашемировым блейзером, надетым поверх белой футболки.

— Я купила его в Париже.

— Как вижу, вы последовали моему совету. Насчет цвета.

— Откуда вы знаете, что я последовала именно вашему совету? А не чьему-нибудь еще? — она иронично улыбнулась. Прибежала Коко, мяукая, как все сиамские кошки, слишком громко для своих скромных размеров. Фил подхватила ее и прижала к себе.

— Осторожно: шерсть, — предупредил он.