Они поднялись наверх по ступеням, подальше от палящего солнца, в тенистую прохладу комнат. Убранство дома было простым: полы светлого мрамора, скромные светлые портьеры, интерьер выдержан в светло-зеленых тонах огурца и мяты. Темные древние гавайские сундуки и массивные столы соседствовали с современной мебелью и яркими абстрактными картинами.

Слуги-китайцы были одеты в белые костюмы и мягкие черные тапочки, в которых можно было совершенно беззвучно передвигаться по мраморным полам. Когда Брэд вел ее по дому. Фил заметила, что они не улыбаются и отводят глаза подавая напитки.

Первым делом Брэд показал ей свою гордость и радость — три картины Хакни. Затем он повел ее в галерею к огромным полотнам Роско и туда, где висели изящные кувшинки Моне. Там же, в гостиной, находилось множество работ Эдварда Хоппера, О'Кифи и других современных художников, неизвестных Фил. Наконец Брэд привел ее в строгую столовую и показал семейные портреты.

— Это — Арчер.

Брэд встал перед портретом очень красивого мужчины с золотистыми волосами и жесткими голубыми глазами. Он был изображен сидящим очень прямо в большом кожаном кресле с высокой спинкой. Руки были крепко стиснуты. Фил подумала, что портрет вполне может потрескаться: такое исходило от этого человека напряжение.

— А это Шантал, моя бабка, — произнес Брэд. Фил посмотрела на портрет:

— Я не слышала о ней.

— Шантал О'Хиггинс, — горько заметил Брэд. — Полуфранцуженка, полуирландка. Еще услышишь.

Фил сочла Шантал, серебристую блондинку с капризным ртом и недовольным видом, красавицей.

— А это Джек, мой отец, — сказал Брэд. Портрет Джека, в отличие от остальных, не был формальным. Он сидел верхом на вороном жеребце. На его красивом лице играла веселая улыбка, и он являл собой превосходный образчик богатого, самоуверенного, молодого владельца ранчо.

— Он не соглашался позировать, — объяснил Брэд. — Художнику пришлось рисовать его в движении. Это — его любимый конь Вулкан. Жеребец соответствовал своему имени. Насколько я знаю, он убил одного человека.

— Убил?

— Да. Сбросил. Была вечеринка, и один парень хвастался, что может ездить верхом на ком угодно. Ну, Джек и посадил его на Вулкана. — Брэд беспечно засмеялся. — Урок пошел ему впрок.

Фил вздрогнула, подумав о том, кем надо быть, чтобы устроить такое, зная, что лошадь опасна.

— А вот моя мать, — тихо сказал Брэд. — Ребекка. Она была изображена на портрете в полный рост и столь же прелестна, как ее описывал Брэд: нежное овальное лицо, голубые миндалевидные глаза и волнистые черные волосы. Она призывно улыбалась. Облегающее шифоновое платье, зеленое, как воды Нила, было перехвачено под грудью лентами из атласа в стиле ампир, оставляя грудь полуоткрытой. В одной руке Ребекка сжимала букет кремовых лилий, а вторую свободно положила на спинку кресла. В портрете Ребекки сквозило богатство и непреодолимая чувственность: богатая обивка кресла, шифон, атлас, блеск изумрудов и бриллиантов, сама кожа изображенной женщины. Создавалось впечатление, что художник чересчур близко знал ее, что у них был роман.

— Она очень красива, — сказала Фил. Брэд пожал плечами и отвернулся:

— Да. Вот и вся семья.

— Как? Ни братьев, ни сестер, — поддразнила она.

— Их можно не брать в расчет, — резко заявил он, выходя под лучи солнца.

Было очень жарко и влажно. Фил пожаловалась, что боится растаять на солнцепеке. Они отправились купаться.

Бассейн шестидесяти футов длиной был полон синей морской воды и, казалось, переливался в бесконечность, за вершину гор. Фил нырнула, поплыла, затем, перевернувшись на спину, принялась созерцать облака, сгущающиеся в голубом небе.