Поэтому я абсолютно уверена, что вы согласитесь на условие, выдвинутое мной в завещании, и вернете так называемые картины Штрассера их законным владельцам. Я не могу позволить, чтобы память обо мне была запятнана мошенничеством Эдварда, даже если об этом никто, кроме нас с вами, никогда не узнает. Возвращение картин Штрассера — это бальзам для моей истерзанной совести и, вполне возможно, заблудшей души.
Однако картину Миревелда, что висит над камином, я завещаю вам без всяких условий и оговорок. Это самое дорогое, что у меня есть. Я приобрела картину несколько лет назад в память не только о своем самом первом провенансе, с которого началась моя карьера, — теперь уже злосчастной родословной «Куколки», — но и в честь моих дальних родственных связей с ее создателем, Йоханнесом Миревелдом. Да, знаю, мне следовало бы рассказать вам об этой родословной связи, но до недавнего времени, когда я предприняла кое-какие частные поиски в связи с нашей эпопеей, она скорее напоминала анекдот, и мне казалось, что было бы глупо щеголять ею. Как бы там ни было, картина ваша, только ваша, и я надеюсь, вы оцените ее по достоинству, как никто другой.
Пока такси ехало по Пятой авеню, Мара сжимала в руке ключ от квартиры Лилиан. Она вышла из машины, и охранники поздоровались с ней тепло, но без улыбок, выражая тем самым непрошедшую грусть. Лилиан одной из первых поселилась в этом доме, и ее все любили. Мара утешила себя, представив, как к роскошной квартире Майкла подъезжают полицейские машины. Наказание его ждет неминуемо — она об этом побеспокоится.
Мара переступила порог квартиры, и ее захлестнуло острое чувство потери, сознание, что ей никогда до конца не узнать Лилиан. Тем не менее здесь, в личных покоях, Мара надеялась уловить нечто большее о потерянной подруге и стать ей ближе, даже сейчас. Она вошла в переднюю, где ее окружили простые белые стены. Пол строгий — черно-белая мраморная плитка, уложенная в шахматном порядке, как на старых голландских картинах. Единственное украшение в центре — блестящий круглый столик с вазой увядших цветов посредине. Мара сразу узнала Лилиан: строгую даму, какой она была на их первой встрече, очень официальную и даже ершистую.
Перейдя в комнату, Мара ощутила присутствие какой-то другой, добросердечной Лилиан, с которой она только начала знакомиться. Комната была отделана в светлых тонах с обилием различных цветов и оттенков. Мара провела рукой по дивану с парчовой обивкой, мраморным книжным полкам, где стояли старинные тома в кожаных переплетах, включая первые издания Эмили Дикинсон, дотронулась до шелковых портьер, обрамляющих панорамный вид на цветущий парк. Здесь тоже почти не было украшений, если не считать одного-единственного — над гранитной каминной полкой висел портрет, работа семнадцатого века, кисти Миревелда. В мельчайших деталях он изображал немолодую женщину, нарядно одетую, в блестящих жемчугах, которая, стоя на черно-белом плиточном полу, смотрела с полотна. Скрученная карта на столе за ее спиной означала сферу ее влияния и власти, что было весьма необычно для женщины того времени. Приглядевшись поближе, Мара различила заостренную подпись Миревелда и ошеломленно покачала головой, убедившись, что именно об этой картине шла речь в письме Лилиан.
Наконец Мара вошла в святая святых, в спальню. Здесь она увидела молодую, почти по-девичьи веселую Лилиан, которая мелькнула однажды перед Марой в обществе Джулиана, но которую ей никогда не суждено было узнать. Светло-салатные стены, баночки с косметикой на туалетном столике, розовощекие херувимы, пляшущие над изголовьем большой кровати в деревенском стиле, черно-белые фотографии в серебряных рамках. Настоящая женская спальня.
Мара вернулась в гостиную. Задержалась у кресла. Рядом стояла пустая чайная чашка и старинный переносной письменный столик — видимо, именно здесь Лилиан чаще всего и сидела, видимо, здесь она сидела в свою последнюю минуту. |