|
Мистер Вэгстафф закончил молитву, в последний раз благословляет Джека и вылезает из телеги. Палач надевает петлю на шею жертве, затем повязывает белый платок на его лоб так, чтобы один угол оставался свободным. Когда Джек будет готов «отправиться на тот свет», он должен поднять угол платка с глаз. Таков еще один атрибут этого спектакля. Жест этот был настолько широко известен, что ему подражали в жизни: находились оригиналы, которые носовым платком давали знать зубному врачу, когда можно рвать зуб, как приговоренный к смерти давал знать палачу о своей готовности.
Палач, пересевший тем временем на лошадь, ожидает сигнала Джека. Шум и крики смолкают, зловещая тишина нависает над Тайберном. Джек подносит к лицу руки в наручниках и как бы нехотя приподнимает угол белого платка. Телега медленно отъезжает… Драма кончилась, можно было возвращаться в город. Только теперь Дефо почувствовал, как он чертовски устал — от долгого пути, но и от нервного напряжения тоже. Впрочем, он знал, что не для всех еще все кончилось. И не все так скоро разойдутся по домам. Многие продрогшие зрители направятся в кабаки, где разговоры о Джеке Шепперде не умолкнут до утра. Знал он и о том, что по обычаю в пивной на Флит-стрит палач закатит пир и любители сувениров смогут купить у него куски веревки по 6 пенсов за дюйм… А завтра на улицах, продуваемых холодным ноябрьским ветром, нарасхват будут раскупать «Ориджинел уикли джорнэл» — по шиллингу за экземпляр — с исповедью только что повешенного, уверенные, что мистер Дефо выполнил лишь скромную роль, передав ее в типографию.
Погруженный в мысли, задумчиво бредет Дефо под вековыми вязами. Почти каждый день он совершает прогулку по этой аллее от дома до увитой зеленью церкви Сент-Мэри. Соседи привыкли видеть его, ссутулившегося старца, с палкой в руках — у него больные ноги, и приступы подагры, все учащаясь, нередко укладывают в постель. Дойдя до церкви, он поворачивает и таким же размеренным шагом возвращается в дом на Черч-стрит, в Сток-Ньюингтоне, под Лондоном, где живет вот уже не один год и где были написаны им почти все лучшие его книги. Дом большой, трехэтажный, свидетельство того, что хозяин человек с достатком, — одних окон по фасаду больше дюжины: за каждое приходится платить налог, значит есть из каких доходов. Кирпичные боковые пристройки и обширная конюшня во дворе. Заядлый лошадник, Дефо наконец на старости удовлетворил свою страсть — завел скакунов, которые пасутся за огородом, позади дома на пустыре. И еще одно увлечение, которому он уделяет много времени, — сад. Работа в нем доставляет истинное удовольствие. Как заправский садовник с наслаждением он окучивает кусты, поливает, подрезает ветки, подвязывает их. Лопата и совок — его неизменные спутники, помогающие постигать мудрость возделывания своего сада. А по вечерам, когда жизнь в доме затихает и кони смирно стоят в стойлах, а в саду не видно ни зги, Дефо погружается в чтение. Уютно горят свечи в серебряных подсвечниках. Отблеск пламени играет на золотом тиснении книжных корешков в шкафу: темно-красные, коричневые, желтые. Есть среди этих книг и его сочинения. Некоторые пользовались неподдельным успехом у современников. Но что ждет их в будущем? Станут ли их читать те, которые придут позже? Переспорит ли то, что написано им, Время — самого строгого судью, привередливого и своенравного? Не все, конечно, но хотя бы одна книга прорвется ли к потомкам, или забвение — удел его творений? Нетрудно предположить, что мысли эти приходили в голову престарелого писателя во время прогулок, тревожили его по вечерам, не давали заснуть. Сегодня мы знаем, что Дефо имел все права рассчитывать на бессмертие. Но самому ему — автору почти трехсот произведений, среди которых, он догадывался, были и кое-чего стоящие, — не суждено было узнать меру собственного величия. |
