Вспомнив, что у меня есть друг на корабле, я спустился в каюту.

— Джентльмены, — сказал я, — еще несколько минут; но на этот раз, к сожалению, мне придется заставить вас поскучать без сосебедника. Мне необходимо сказать несколько слов капитану Нэрсу.

Оба контрабандиста разом вскочили, протестуя. Дело, заявили они, должно быть сделано немедленно; они уже достаточно рисковали и теперь должны либо кончать, либо уходить.

— Выбор ваш, джентльмены, — сказал я, — но кажется, дело для вас подходящее. Я еще не уверен, что у меня найдется что-нибудь для вас; да если найдется, то нужно принять в соображение много обстоятельств; но могу вас уверить, что не в моих привычках решать дело с ножом, приставленным к горлу.

— Все это совершенно справедливо, мистер Додд; никто не желает принуждать вас, поверьте мне, — сказал Фоулер, — но прошу вас, примите в расчет наше положение. Оно действительно опасно, не мы одни видели, как ваша шхуна огибала Вайманоло.

— Мистер Фоулер, — возразил я, — я не вчера родился. Позвольте мне высказать мнение, которое, быть может, ошибочно, но за которое я твердо держусь. Если бы таможенные чиновники отправились за нами, они были бы уже здесь. Иными словами, кто-нибудь нам поворожил, и этот кто-нибудь (нетрудно догадаться) зовется Фоулер.

Оба расхохотались и, ублаженные второй бутылкой шампанского Лонггерста, предоставили капитану и мне уйти без дальнейших разговоров.

Я передал Нэрсу письма, и он пробежал их глазами.

— Ну, капитан, — сказал я, — мне нужен разумный совет. Что это значит?

— Дело довольно ясное, — отвечал капитан. — Это значит, что вы должны положиться на Спиди, передать ему все, что только можете, и держать язык за зубами. Я почти жалею, что вы показали мне письма — прибавил он угрюмо. — Деньги с разбившегося судна да выручка за опиум составят изрядную сумму.

— То есть предполагаете, что я поступлю так? — сказал я.

— Именно, — ответил он, — предполагаю, что вы так поступите.

— Ну, тут есть pro и contra, — заметил я.

— Есть риск попасть в тюрьму, — сказал капитан, — и предполагая даже, что вы увернетесь от исправительного дома, все же останется скверный вкус во рту. Цифры достаточно крупны, чтобы наделать хлопот, но недостаточно крупны, чтобы быть живописными; и мне сдается, что человек всегда чувствует унижение, если продался дешевле чем за шесть цифр. Я бы по крайней мере чувствовал. В миллионе есть что-то возбуждающее, что могло бы увлечь меня, но при подобных обстоятельствах я бы чувствовал себя тоскливо, просыпаясь по ночам. Затем этот Спиди? Вы хорошо знаете его?

— Нет, не хорошо, — сказал я.

— Ну, конечно, он может прикарманить деньги, если захочет, — продолжал капитан, — если же не сделает этого, то я не вижу, как вы будете возиться и нянчиться с ним до окончания дела. Думаю, что мне бы это было невтерпеж. Затем, разумеется, мистер Пинкертон. Он был хорошим другом для вас, не так ли? Выручал вас, и все прочее? Тянул вас всеми силами?

— Да, он делал это, — воскликнул я, — и я не сумел бы передать вам, как многим я ему обязан!

— Да, это тоже важное соображение, — сказал капитан. — Принципиально, я не пошел бы на такое дело ради денег. «Не стоит», — вот что сказал бы я. Но даже принцип должен уступить, когда дело идет о друзьях, — разумеется, о настоящих.