На Катомоунтской Серебряной Копи — 5,000 долл.

На пикниках — 3,000

На лекции — 600

Прибыли и убытки на капитал, завязанный в Пинкертоновском деле — 1,350

9,950 долл.

К которым нужно прибавить

Остаток от подарка моего деда — 8,500 долл.

18,450 долл.

С другой стороны

Я истратил — 4,000

Не стыжусь сознаться, что я смотрел на этот результат с гордостью и благодарностью. Тысяч восемь (последняя добыча) были налицо и действительно находились в банке, остальные кружились где-то вне сферы достижения и даже вне поля зрения (разве в зеркале баланса), повинуясь заклинаниям кудесника Пинкертона. Мои доллары направлялись к берегам Мексики, рискуя погибнуть в пучине или попасть в лапы таможенных; они катались по прилавкам салонов в городе Томбстоне, в Аризоне; они сверкали в игорных палатах в становищах рудокопов, и воображение уставало следить за ними, так широко они были рассеяны, так быстро вертелись по мановению палочки кудесника. Но здесь, там и где бы то ни было, я все же мог сказать, что все это мое, и — что было еще убедительнее — приносит существенные дивиденды. Я называл это своим состоянием; и выраженное в долларах или даже британских фунтах, оно составляло порядочную сумму денег; а переведенное на франки — подлинное состояние. Быть может, я выдал себя; быть может вы уже видите, куда устремляются мои надежды, и упрекаете меня за непоследовательность. Но я должен сначала поведать вам о перемене в судьбе Пинкертона, которая и послужила мне извинением.

Спустя неделю после пикника, на котором он был с мисс Мэми, Пинкертон признался мне в своих чувствах. На основании того, что мне пришлось наблюдать на пароходе, — где, как мне показалось, Мэми не спускала с него своих светлых глазок, — я ободрил робкого влюбленного; в следующий же вечер он пригласил меня к своей невесте.

— Вы должны подружиться с ней, Лоудон, как всегда дружили со мной, — сказал он патетически.

— Говоря неприятные вещи? Сомневаюсь, чтобы этим способом можно было заслужить расположение молодой леди! — воскликнул я. — Со времени пикников я приобрел кое-какой опыт.

— Да, вы ведете их блистательно; не могу выразить, как я восхищаюсь вами! — воскликнул он. — Не то, чтобы она нуждалась в этом; она обладает всеми преимуществами. Бог знает, чем я мог заслужить ее расположение. О, какая ответственность для грубого малого, к тому же не всегда правдивого!

— Бодрее, старина, бодрее! — сказал я.

Но когда мы пришли в пансион Мэми, он представил меня ей почти со слезами.

— Вот, Лоудон, Мэми, — были его слова. — Я желал бы, чтобы вы полюбили его; он человек великой души.

— Вы, конечно, не незнакомец для меня, мистер Додд, — сказала она любезно. — Джемс не устает расхваливать вашу доброту.

— Дорогая леди, — сказал я, — когда вы получше узнаете нашего друга, вы будете снисходительно относиться к его горячему сердцу. Моя доброта заключалась в том, что я позволял ему кормить, одевать и содержать меня, когда у него самого едва хватало средств. Если я теперь жив, то обязан этим ему; ни у кого еще не была такого нежного друга. Вам следует хорошенько заботиться о нем, — прибавил я, положив руку ему на плечо, — и держать его в порядке, потому что он нуждается в этом.

Пинкертон был очень тронут этой речью, а также, боюсь, и Мэми. Я согласен, что мое заявление было бестактно. «Когда вы получше узнаете нашего друга», — было неудачно сказано; и даже «держать его в порядке, так как он нуждается в этом», — можно было принять за оскорбление.