Один из жандармов прервал молчание, в котором все смотрели на печать Алой Королевы, оставленную на мускулистом торсе:

— Есть еще останки на дне колодца. Человека.

Мари, Ангус и Лукас изумленно переглянулись.

Еще один труп?

Жандармы согласно кивнули. Судя по всему, он довольно долго гнил на дне…

С наступлением ночи дождь усилился, но супруги уже вернулись в замок. По дороге от жандармерии они говорили только о работе, стараясь держаться подальше от личных проблем.

Мари позвякивала льдинками в своем стакане с виски, пытаясь этими звуками смягчить чувство неловкости, воцарившееся в гостиной.

Она знала, что назрел откровенный разговор, способный внести ясность в их отношения. Но как облечь в слова все смутные сомнения, которые крадучись проникали в нее? Что осязаемое могла она поставить ему в упрек, кроме приступов ярости, в общем-то понятных? Рухнули все ее устои, остались одни колебания.

Мари отдавала себе отчет в том, что ее ранила и поселила в ней сомнения забывчивость Лукаса. Как мог забыть он слова, сказанные им во время самого значительного эпизода их любовной истории: «Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным?»

— О чем думаешь? — вдруг спросил он.

Вопрос-ловушка.

— О гроте на Лендсене. О том, что ты сказал мне в тот день. Мне опять хочется услышать это.

Лукас пристально посмотрел на нее:

— Во что ты играешь?

— Я не играю… Скажешь тоже…

— Мари, с меня хватит! — взорвался он. — Чего ты добиваешься? Подвергнуть меня тестам? Думаешь, я не замечаю твоего недоверия ко мне? В чем ты меня подозреваешь? Скажи, ну!

— Я тебя не подозреваю…

— Знаешь, что я думаю? Ты сожалеешь, что вышла за меня. Ты пользуешься малейшей возможностью, чтобы встретиться с Кристианом, ты готова верить всему, что он говорит с целью уничтожить меня в твоем сознании. А этот бред, якобы произнесенный близнецом перед смертью! Почему ты мне ничего не сказала?

Чувствуя свою вину, Мари извинилась. Ей было искренне жаль, что он услышал те слова не от нее, а от Кристиана.

— Надо, чтобы ты мне верил, я лишь хотела тебя уберечь, я думала, что и так на тебя достаточно свалилось… с Элен и…

Лукас прервал ее, вдруг схватив за плечи. Он заставил ее выдержать свой взгляд, сделался очень серьезным.

— Я хочу знать, подумала ли ты хоть на мгновение, что я мог быть убийцей, поверила ли ты, что я был способен убить своего близнеца?!

Пораженная силой, с которой руки Лукаса впились в ее плечи, она через долю секунды ответила:

— Нет. Кристиан, должно быть, истолковал слова твоего близнеца по-своему… Из ревности, конечно, — закончила она, высвобождая больное плечо, и прибавила, словно убеждая саму себя: — Если близнец действительно произнес слова «чудовище», «брат», «убил», он, может быть, хотел предупредить, что какое-то чудовище намеревалось убить его брата… Нет?

Лукас продолжал смотреть ей в глаза, но она почувствовала, что он уже успокаивается.

— Ты единственная, на кого я могу рассчитывать. Если ты сомневаешься во мне, любовь моя, я погиб…

Он наклонился и с неожиданной горячностью приник к ее губам. Она прижалась к нему, желая вновь ощутить страстность их объятий.

А за омываемым дождем стеклом угадывался в темноте расплывчатый силуэт.

Вивиан с обескровленным лицом пристально смотрела на молодых супругов.

В слабом утреннем свете Лукас любовался телом Мари.

Он не устоял перед желанием вдохнуть ее запах, губами ощутить теплую мягкость кожи, восхититься еще раз твердыми линиями ее рта.