Мари пришла на выручку молодому жандарму, заявив:

— Он превосходно поработал. Факт невнесения лаборатории в кадастр и то, что никому не известно о ее существовании, еще не доказывает, что ее вообще не было. Что ее не существует…

— О, понимаю — секретная лаборатория. Ты это подразумеваешь?

Молодой человек предпочел не заметить скрытую иронию и согласился:

— Совершенно верно. Жозеф Рейно не первый ученый, который воспользовался смутным временем, чтобы провести научные эксперименты в обход закона. Без ведома властей было смонтировано много непонятных установок. Некоторые удалось обнаружить, но не все. Частые посещения острова генетиками Жаком Рейно и Фрэнсисом Марешалем — не простое совпадение.

— По-твоему, они проводили в лаборатории научные исследования?

Мари подала голос:

— Я полагаю, что в записях Фрэнсиса Марешаля открывалась суть этих работ и что его сын, журналист, занимавшийся вопросами науки, прибыл на остров, чтобы во всем этом разобраться. И убили его, чтобы помешать вскрыть истину.

— А Эдвард сбежал из-за того, что страдает клаустрофобией, — насмешливо добавил Лукас.

Мари метнула в него убийственный взгляд. Ей безумно хотелось доказать ему, что Эдвард невиновен по той простой причине, что его не существует, что он — порождение Райана.

Но хотя она очень далеко зашла в своей лжи, у нее совсем не было уверенности в своем желании поделиться этой тайной с кем бы то ни было. С Лукасом в первую очередь.

— Не знаю, какова роль Эдварда во всей этой истории, но интуиция подсказывает мне, что все нити ведут к этому острову, где монахини скрытно вырастили твоего близнеца. Собери мне данные обо всех сестрах, Броди.

Лукас закатил глаза и на какое-то время стал прежним Лукасом, насмешливым и нетерпимым к чужому мнению, особенно к гипотезам жены.

И от этого у Ангуса стало легче на душе. Что ни говори, а ему так нравилось, когда эти двое переругивались.

Одетые в белые монашеские облачения, в монашеских вуалях, которые округляли контуры лиц, делая их овальными, все они сдержанно улыбались в объектив.

Броди не составило труда достать эти фотокарточки у приписанного к монастырю фотографа, хотя для проформы и чтобы подчеркнуть свою значимость тот немного поломался, ссылаясь на свою репутацию.

Молодой жандарм пообещал ему полную конфиденциальность.

Мари приступила к разбору хорошо выполненных фотографий, самые старые из которых относились к шестидесятым. Она просматривала их по годам.

Перед ней чередой проходили лица, выражения которых были в чем-то схожи, а одинаковое одеяние полностью лишало их индивидуальности.

Так она просмотрела более трех четвертей фотокарточек с возрастающим впечатлением, что зря теряет время. Что думала найти она, изучая эти групповые портреты? Некий знак, позволивший бы ей обнаружить за этими фасадами, дышащими чистотой и благочестием, что-то похожее на кончик ниточки?

Решив закончить поскорее, она склонилась над предпоследним фото, датированным 2004 годом. Не меньше пятидесяти сестер позировали в этот год для будущего поколения клира.

Она собралась отложить ее, когда одна деталь привлекла ее внимание.

Даже не деталь — скорее какое-то ощущение.

Смутное чувство тревоги.

Она всмотрелась в третью монахиню слева, стоявшую в последнем ряду, — сестра Агнес Милосердная, если верить пронумерованному списку на загнутом поле слева.

Ее глаза отличались от других, делая лицо более выразительным. Менее спокойным. Почти обеспокоенным.

Лицо смутно напоминало кого-то, но она не могла бы сказать ни где, ни когда оно ей встречалось.

Мари повнимательнее рассмотрела его, ища какую-нибудь зацепку, которая навела бы ее на путь.