— Я запрещаю тебе!.. — повысила голос старая дама, стукнув в пол своей палкой.

— Ты много лет запрещала нам упоминать о твоей любимой дочери, а теперь мы должны молиться на нее? Нет уж, только не я!

Луиза собралась было ответить, но тут дверь гостиной распахнулась, впустив девушку-подростка, угольный макияж которой подчеркивал бледность лица.

Красная прядь свисала на одну половину ее лица, остальные волосы, каштановые, небрежно удерживались длинной стальной заколкой. Тяжелые сапожки со шнуровкой усиливали ее худобу и подчеркивали невысокий рост. В довершение всего на ее бровях и в крыльях носа был пирсинг, а ногти покрывал пурпурный лак.

«Хорошо еще, что ее прабабка слепа», — подумала Алиса, без удовольствия меряя глазами дочь.

— Приветик… — бросила Жилль, плюхаясь на канапе.

— Поздоровайся с бабушкой!

Ледяной тон Алисы и ненавидящий взгляд, которым ее окатила дочь, лучше всяких слов говорили об их отношениях.

Девушка небрежной походкой подошла к бабушке, потом опять, зевая, уселась на канапе.

— Напоминаю, что у нас будут гости. Где ты шлялась?

— У меня есть дела поважнее… А лизать сапоги двум сыщикам вы можете и без меня.

— Не заговаривайся! — вмешался Эдвард, отметивший короткую удовлетворенную улыбку, адресованную матерью дочери.

— Я хочу, чтобы вы встретили наших гостей уважительно и пристойно, — продолжила Луиза.

— Кров, стол, свадьба, наследство… И улыбки к тому же! — едким тоном бросил Фрэнк.

— Сносить обиды — семейная традиция, тебе это хорошо известно, — поддержала его Алиса.

Луиза категоричным тоном положила конец словесному бунту:

— Мари — моя внучка. Мое решение предоставить ей место в семье, на которое она имеет право, бесповоротно!

Голос старой дамы, приглушенный эхом, раздался этажом ниже, в просторной сводчатой кухне, где священнодействовала экономка.

Шестидесятилетняя Дора, нервными движениями протирая графин, стояла возле каменного камина, труба которого сообщалась с трубой гостиной и служила хорошим резонатором.

Лицо ее напряглось. Вслушиваясь, она старалась не упустить ни слова.

— Мари — Салливан, как и вы!

Графин выскользнул из рук Доры и разбился на каменных плитах.

С лицом, побледневшим и искаженным от бессильной злобы, она медленно нагнулась и, не переставая вслушиваться, по одному стала подбирать осколки.

Доносившиеся до нее слова вонзались в сердце, как острые стекла, которые она методично собирала.

— Пусть все знают, что тому, кто не способен это принять, нет больше места в Киллморе!

После поставивших точку леденящих слов в гостиной воцарилось тяжелое молчание.

Жилль нервно колупала пурпурный лак на своих ногтях, кидая быстрые взгляды на мать, которая, казалось, превратилась в соляной столб. Она подыскивала способ незаметно смыться, когда створки застекленной двери, выходящей в парк, с шумом распахнулись. В гостиную ворвалась очень возбужденная сорокалетняя женщина.

Ее растрепанные волосы покрывал красный с зеленым шарфик. Она по одному смерила взглядом членов семейства Салливанов.

— Как вы осмелились? — с упреком проговорила она. — Завтра годовщина ее смерти, а вы в этот день устраиваете торжество?

Эдвард собрался ответить, но Фрэнк опередил его, раздраженно сказав:

— Это неприятное дело прекращено, мадемуазель Варнье. Оно нас больше не касается. Кстати, оно нас никогда и не касалось.