Я иду за ним, а сам гадаю — кто же это меня видеть хочет? Наверное, кто-нибудь из ребят, с которыми воевать пришлось. Сколько на войне встреч было, сколько знакомств! Всех и не упомнишь. С кем после боя раненых вытаскивали, с кем землянку делили, с кем из одного котелка кашу ели.

Подвел меня Борис к кровати, а там солдат лежит, весь забинтованный. Только нос из белых бинтов торчит. И рот, как дыра. Кого, думаю, так покалечило? Не узнаешь человека во всех этих бинтах. И признаться, что не узнал, неудобно, и притвориться, что узнал, неловко. Стою над кроватью и молчу. Солдат меня не видит. Глаза у него тоже забинтованы.

Я на Бориса посмотрел, взглядом спросил: «Кто это?» Он говорит:

— Валя, я к тебе друга привел.

Губы солдата чуть шевельнулись. Знакомо так. Верхняя губа немножко в гармошку собралась. Валя?! Валька Боровиков? Дружок мой школьный?!

Сколько ж лет прошло, как мы не виделись? Лет шесть, пожалуй. Я и не знал о нем ничего все эти шесть лет.

Не могу я даже сейчас понять, что в моей душе творилось в эти секунды. Плакать хотелось. И от радости, что встретились, что жив Валька, что я жив. И от жалости — живого места на дружке моем война не оставила.

Хорошо, Борис помог. Стал о Вальке рассказывать да о том, как наше с ним общее школьное детство выяснилось.

Я слушал, а сам молчал. И Валька молчал. Улыбался только. Вымученно так, больно ему улыбаться, верно.

— Как твои? — наконец с трудом произнес он. — Жена? Дочка?

— Погибли, — ответил я. — Под бомбежкой.

— А я один. Не успел жениться. Теперь уж не придется. Обгорел в танке. Ослеп.

— Ослеп?!

— Никогда видеть не буду.

Долго ли мы говорили? Наверное, долго. Валька мне рассказывал о своем последнем бое. О том, как вел танк, а глаза заливала кровь. Его сначала осколком ранило в голову.

Три танка подбил их экипаж, вел Валька уже почти вслепую. Командир экипажа командовал, направо или налево.

А потом в их танк попал снаряд. Наводчика убило сразу. Танк загорелся. Командир вытаскивал Вальку, на котором загорелась одежда. Пламя едва сбили. Ожоги по всему телу. И слепота.

Не человек теперь, а безглазое бревно, — пожаловался Валька.

Я его успокаивал, Борис даже подшучивал.

Встанет, мол, на ноги, еще не одну красавицу с ума сведет, вот только в тыл отправится.

— Отвоевал, — соглашался Валька. — Отвоевал. А жаль.

Я смотрел на этого обгоревшего, ослепшего танкиста, слышал знакомый Валькин голос, и никак в голове моей не укладывалось, что этот раненый — Валька, такой подвижный, озорной, веселый.

Покорежила нас всех война. Об этом ли мы думали в школе, когда мечтали, что станем командирами, летчиками, танкистами? Невозможно нам, мальчишкам, тогда было представить, что такое война, как она калечит. Не могли мы тогда знать, кто живой останется, кто погибнет, а кто вот так, как Валька — ни живой, ни мертвый.

Наш разговор сестра прервала. Вошла в палату да на нас с Борисом накинулась:

— Тяжелораненому покой нужен!

Не поспоришь. Я через бинты Валькину руку легонько сжал, а он снова верхнюю губу в гармошку собрал. Увидимся ли когда-нибудь? Выживем ли?

Глава VI

Клад

Ребята шарили руками под толстыми узловатыми корнями. — Ничего нет, ничего нет, — лихорадочно шептал Толик.

Лешка искал молча. Он то и дело испуганно оглядывался: не идет ли служитель. Но служителя не было. Наверное, он исполнил свою угрозу — отвел пацана к директору парка.

— Ну и траншею мы тут раскопали, — ворчал Толик.