Милли вошла.

— Я решила разок заглянуть. Если кто-нибудь из местных спросит, зачем я заходила, скажи, что это связано с твоим недавним арестом.

Джеймс подумал, что Милли неплохо выглядит, даже в унылых туфлях и бронежилете, скрывающем очертания ее хорошей фигуры. Она села на диван, расстегнула небольшой рюкзак и достала бумажный пакет.

— Я принесла сандвичей и пирожных, — сказала она. — Ты уже пообедал?

— Только бутербродов поел, — сказал Джеймс и раскрыл пакет. — Можно мне взять сандвич с копченой лососиной? На втором слишком много майонеза, а я его плохо перевариваю.

Милли смущенно улыбнулась:

— Бери что хочешь. А я буду питаться сухими корочками.

— Что-что?

— Сухими корочками. Потому что ничего другого не заслуживаю, — повторила Милли и достала из рюкзака несколько ксерокопированных листков. Все они представляли собой экземпляры одного и того же заявления: «Форма 289В. Официальное уведомление полицейскому о недопустимом поведении в ходе расследования», и на всех в верхнем углу значилось имя Майкла Пателя. — Если человек подает жалобу на полицейского, то один экземпляр такого уведомления выдается самому полисмену, а второй помещается в его личное дело. У каждого оперативника есть по нескольку таких жалоб. Я и сама дважды попадала под прицел; оба раза выяснялось, что арестованные хотели отомстить, возведя ложное обвинение.

Джеймс пересчитал листки:

— Восемь жалоб.

Милли кивнула:

— Это больше среднего, но ни одна из этих жалоб не была поддержана. Кроме того, на полицейских из национальных меньшинств обычно жалуются чаще, чем на белых.

Джеймс понимающе кивнул:

— Расисты?

— Совершенно верно. Но дело вот в чем. Посмотри на две последние жалобы, которые я пометила маркером. Прочитай пункт семь.

Джеймс взял нужные листки.

— «Пункт семь. Первоначальное обвинение, — прочитал он вслух. — Избиение несовершеннолетнего в камере предварительного заключения в полицейском участке Холлоуэй». — Потом прочитал второй листок: — «Пятнадцатилетняя девочка была избита полицейским в тот момент, когда он сажал ее в машину. Жертва пострадала от сотрясения мозга и резаной раны на голове, на которую потребовалось наложить три шва».

— Ни одному из обвинений не был дан ход, потому что не было твердых улик, то есть дело сводилось к показаниям Майкла против показаний жалобщика. Обе жалобы лежат уже пять лет, но всё равно… — проговорила Милли.

Джеймс откусил сандвич.

— Этот второй случай точь-в-точь как мой.

— Понимаю, — тихо произнесла Милли. — Когда я увидела эту жалобу, у меня челюсть отвисла. Знаешь, до чего же мне стало паршиво! Я чуть было не назвала тебя вруном прямо перед твоим контролером задания. Мне очень, очень жаль.

— Все мы делаем ошибки, — пожал плечами Джеймс. — Спросите того одиннадцатилетнего пацана, которого я отлупил.

— И еще твое замечание о том, что я выгораживаю Майка, потому что он коп, — продолжала Милли. — Ты и сам не догадываешься, до чего же ты попал в точку. Полицию не любит никто. Мошенники — по понятным причинам, а с обычными людьми мы сталкиваемся только в стрессовых ситуациях, например, когда они разбили машину или если их обокрали. И они не понимают, почему мы не посылаем весь отряд особого назначения на поиски их украденного телевизора. Нас вечно в чем-нибудь обвиняют, и постепенно привыкаешь всегда держать сторону своих коллег, потому что они — единственные люди, кто в случае чего заступятся за тебя.

— Вот доем этот сандвич и шоколадное пирожное — и сразу забуду, — пообещал Джеймс.

— Ты очень любезен, Джеймс, — улыбнулась Милли.