Возможно, Джек Смит стал обычным свидетелем, репортером, который просто ошивался у моего пикапа и случайно им помешал. Возможно, их настоящей целью была я. Но почему? До сих пор единственной странностью в моей жизни было письмо Розалины, но оно не несло никакой угрозы. Это был просто взрыв эмоций горюющей матери.

Нет, Джек явно замешан. Ну какой репортер станет носить резервный пистолет? А для основного оружия кобура на лодыжке чертовски неудобна.

Джек сказал: «Чикаго».

Розалина жила в Чикаго.

Энтони Марчетти стер с лица земли целую семью.

В Чикаго.

Все это было странно и почти невероятно. Я свернула на Ай-35 и газанула. Пару минут спустя я оказалась в деловом районе Пондера, что, конечно, является шуткой.

Мой родной город испокон веков жил за счет двух вещей: «Стейкхауса» и призраков Бонни и Клайда. В «Стейкхаусе» Пондера с 1948 года подавали жареные бычьи яйца — приличия ради именуемые в меню как «закуска из говядины» — и вполне приличные стейки. А Бонни и Клайд ухитрились ограбить банк Пондера.

Годы спустя, когда Уоррен Битти и Фэй Данауэй показались тут для съемок фильма, они застали ту же картину — пыльный участок дороги, пара водонапорных башен, три церкви и железнодорожные пути посредине. Хотела бы я, чтобы Пондер получил свое имя за поэтичные закаты, названные на городском сайте «лучшими в мире». Но город назвали очень, очень давно, в другом веке, в честь В.А. Пондера, крупного землевладельца. В Техасе земля — это сила. Мне ли не знать. Моей семье принадлежит уйма акров.

Я свернула на главную улицу, Бэйли-стрит, развернулась на полупустой парковке у «Стейкхауса», и мой желудок заурчал в предвкушении заказа навынос — я позвонила и заказала три обеда с куриными стейками. Ранний ужин для Сэди, Мэдди и меня, как я и обещала.

«Стейкхаус» в Пондере был единственным местом в мире, где ради порции печеной картошки требовался предварительный заказ. Но стоило запустить зубы в их картошечку, идеально приправленную, идеально пропеченную четко при двухстах шестидесяти градусах в огромной духовке, и становилось легче легкого запомнить, что заказывать ее нужно за день.

Но сегодня я настроилась на жареное.

Дверь-ширма хлопнула за моей спиной, и я увидела в затененном углу Бэтти Лу, принимающую заказ у стайки древних леди в соломенных шляпках с разноцветными лентами. Стайка спорила по поводу трех долларов наценки в меню комплексных обедов. Бэтти Лу обещала им скидку для престарелых горожан и одновременно поправляла покосившуюся рамку с фотографией и автографом Фэй Данауэй на стене из грубо отесанного камня.

— А филе у вас нежное? — спросила у нее одна из женщин, тыча пальцем в самый дешевый пункт меню.

— Никто никогда не жаловался, что не может прожевать, — прорычала Бэтти Лу. Самый вежливый ответ из ее арсенала. — Простите, мадам, я на секундочку. — Она махнула мне рукой в сторону кассы.

Бэтти Лу, крашеная блондинка с алой помадой и в ковбойских джинсах, совершенно не выглядела ровесницей своих престарелых посетительниц, хотя и была ею.

Она быстро оглядела меня, отметила спутанные волосы, состояние моих джинсов и колена, обмотанного кучей бинтов. От нее ничего не укрылось. Впрочем, за последние двадцать лет она не раз видела меня в куда худшем состоянии — иногда после падения с быка на родео, иногда в облаке запашка, источником которого может быть лишь то, что выскочило из-под лошадиного хвоста.

Мы с Бэтти Лу прошли обычный рутинный ритуал: она протянула мне три горячих, экологически небезопасных контейнера из пенополистирола, в которых таились тысячи потрясающе вкусных калорий, а я протянула ей сорок пять долларов, куда входили и щедрые чаевые.

— Как твоя ма? — спросила она.