Лайл закрыл дверь, дернул за шнурок, опуская древние пыльные жалюзи, выкатил из-за стола свой стул на колесиках и сел рядом. Мир, наверное, перевернулся: репутация Лайла не предполагала в нем сентиментальности и отзывчивости. Я надеялась, что он не станет гладить меня по голове, иначе успокоиться я не смогу. Объятие или любой другой физический контакт, означавший сочувствие, это худшее, что можно предложить южанке, если вы надеетесь остановить ее истерику.

Лайл выдержал дистанцию в полметра и подал мне со стола пыльную коробку с салфетками.

— Я сожалею о твоем отце. Не было шанса сказать тебе об этом на похоронах. Мне его не хватает. Он умел… обращаться со словом.

Лайл не смотрел мне в лицо, что было весьма вежливо с его стороны — соленые дорожки стекали по обе стороны моего носа и попадали в рот. Потекшая тушь жгла мне веки. Я выпалила:

— Я не поэтому тут.

Он бесстрастно наблюдал, как я вытаскиваю из сумочки свои вещи первой необходимости: не очень чистую бутылочку детского лосьона для защиты от солнца, недоеденный батончик «Херши», две бутылочки антибактериального геля для рук (одна пустая), конверт с просроченными купонами, две связки ключей, аптечную бутылочку «Ксанакса» (еще одно полезное ископаемое из папиной аптечки), новенький крючок для чистки лошадиных копыт, который я купила на распродаже за день до отлета из Вайоминга, и, наконец, у самого дна я откопала письмо от Розалины Марчетти.

В пухлых руках Лайла листок казался совсем хрупким.

Моя жизнь в его руках. Самое затасканное клише из всех возможных. Он быстро прочитал письмо, перечитал, а затем подтянул кресло обратно к компьютеру и несколько минут тарабанил по клавиатуре.

— Она жена Энтони Марчетти, — задумчиво произнес Лайл. Вместо «что за ерунда» или «не стоит беспокоиться».

Именно поэтому я пришла к нему. Папа говорил, что Лайл всегда называет вещи своими именами и способен отделить правду от наносной чепухи.

— Ты его знаешь? — Мой голос прозвучал слабо. — Марчетти.

— Я знаю его историю. Мафия Чикаго, аферы, хищения, убийство, досрочное освобождение. Я знаю, что он сейчас сидит неподалеку, в одной из камер местной тюрьмы. Часть новой программы по обмену заключенными с Иллинойсом и еще четырьмя штатами. Они собираются перевести его в Одессу. По крайней мере мой репортер накопал только это. Что заставляет меня задуматься. Насколько я понял, ты собираешься сама о нем узнавать?

Я кивнула, размышляя о том, что у Техаса мало причин отвечать Энтони Марчетти согласием. Заведение в Одессе было слишком приятным местом для такого жестокого правонарушителя, освобождение которого Техас вряд ли захотел бы поставить себе в заслугу.

Тюрьма, построенная всего два года назад, приобрела репутацию самой высокотехнологичной в мире и была рассчитана на пять тысяч заключенных мужского и женского пола. Финансирование ее постройки было сложным уравнением с учетом штатных и федеральных фондов, в итоге там собрался диковинный коктейль заключенных, а само учреждение стало политическим кошмаром, особенно в тех случаях, когда техасские губернаторы «забывали» расшаркиваться с Вашингтоном. То есть всегда. Один из губернаторов любил напоминать, что штат может в любое время выйти из состава США, поскольку в договоре 1845 года, когда Техас вошел в Соединенные Штаты, это оговорено, хоть оговорку и не считали правомочной. (Ага, тот самый губернатор с «жуткой» рифмой к фамилии, который решил выскочить на президентскую арену как чертик из табакерки.)

А еще была Труди Лавонн Картер, вдова миллиардера, нефтяного магната из Хьюстона, которая предложила пожертвовать шестьсот миллионов долларов и пятьдесят акров земли, на которой должен был разыгрываться техасский спектакль, таким образом добавив к общему клубку интересов новые нити.