Мне вдруг стало не важно все то, что она могла бы добавить. Мне отчаянно хотелось выбраться. Но когда я поднялась со стула, эта женщина потянула меня обратно.

— Пока еще нет, — сказала она, оглядываясь. — Я хочу тебе кое-что передать. — Розалина вынула из кармана брюк маленькую красную коробочку для драгоценностей — элегантную штучку с пружинной защелкой.

Из тех, что обещают нечто приятное.

Казалось странным, что Розалина вдруг пожелала сделать мне подарок, — возможно, это вещица, которую когда-то для нее покупал Марчетти. Так или иначе, я не хотела брать это в руки.

Розалина быстро развеяла мои сентиментальные мысли.

— В ней палец моей дочери.

И не было слов в английском языке, чтобы ответить на это. По крайней мере, я таких слов не нашла.

— Осторожно, не урони! — Розалина подхватила коробочку, чтобы та не упала. Моя рука, похоже, снова отказывалась работать.

— Ты что, в обморок собралась? Ай, диос мио, только не это! — На самом деле я не собиралась терять сознание. Я просто нагнулась за бутылкой холодной воды, стоявшей в ведерке со льдом у стола, и прижала ее к щеке.

— Прости, Томми, — сказала она. — Не стоило мне так тебя шокировать. — А затем: — Он мумифицировался.

Как будто от этого все становилось лучше.

Отчаянно пытаясь не потерять меня, она затрещала:

— Копы отдали мне его много лет назад, через шесть месяцев после того, как похититель его прислал. Сказали, что я могу похоронить этот палец вместо нее. Что она мертва, и мне нужно смириться с этим.

— Они сделали тест на ДНК? — Я слышала свой голос, спокойный и логичный. Невидимая часть меня разгуливала между кустиками мексиканского шалфея, отвлеченно наблюдая за нашим безумным чаепитием. Краем сознания я удивилась тому, что садовник сумел вырастить эти кусты в Чикаго. Я почти ощущала щекой прикосновение листьев.

— Нет, — ответила Розалина. — В те времена редко делали подобную экспертизу. Они, похоже, поверили, что это она. И, честно говоря, я никогда не хотела узнать это наверняка. До сих пор. Я старею. Мне осталось не так уж много.

Коробочка лежала на столе между нами, своим красным бархатом напоминая мне красный плащ из «Списка Шиндлера». Единственное пятно цвета в мире, который сошел с ума. Красный цвет шарфа, который Энтони Марчетти сделал своим фирменным знаком. Я вынула из ведерка кубик льда и провела им по шее. Я очень старалась не дать воли своему воображению и не представлять, как может выглядеть детский палец, отрезанный тридцать один год назад.

— И что, по-вашему, я могу с этим сделать? Насколько я поняла, вы нанимали детективов расследовать дело Адрианы.

— Все, что считаешь нужным, — ответила Розалина. — Ты ведь дочь, которой у меня никогда не было.

Последняя загадочная фраза.

Дневной свет уже уходил, и теперь Розалина оказалась в тени дерева — на поверхность вынырнула Алая Роза. Во время нашего разговора она забыла про свой «итальянский» акцент. И теперь говорила, как та, кем она когда-то являлась, как мексиканка-бунтарка, которая шла против моральных устоев, когда те начинали давить на нее. Отчаянье расходилось от нее волнами. И теперь я видела границы ее голубых линз. Они не могли скрыть страдания, которое поселилось в ее глазах. Я уже видела такие глаза раньше — такими глазами смотрела перед собой моя мама на похоронах Така.

Усилием воли я заставила себя взять коробочку. Я справлюсь. Возможно, я прожила всю жизнь, чтобы оказаться именно здесь, посреди джунглей Розалины, оплетенных виноградными лозами и чувством вины. Возможно, все мои исследования, все, что я постепенно узнавала о детских травмах, было лишь подготовкой к этому моменту.