Программы по изменению возраста человека на фото шагнули далеко за грань тех любительских технологий, результат которых я держала в руке. С чего Барбара Монро решила, что это фото мне поможет?

Потный, невероятно крупный мужчина рядом со мной невыносимо вонял комбинацией лосьона «Олд Спайс», лука и чеснока. Его бедро залезло на мою часть синего пластикового сиденья сантиметров на пять. Я вежливо улыбнулась и вытащила первый из блокнотов Барбары.

Они оказались худшим кошмаром газетного юриста. Барбара использовала жуткий вариант стенографии, в лучшем случае загадочный: беглый почерк с завитушками и хвостиками; то короткие фразы, то просто слова, а иногда целые предложения, чаще всего с тремя восклицательными знаками. Содержимое блокнота, как и ее статьи, казалось слишком поверхностным — Барбара в основном делала пометки и задавала вопросы самой себе.

Бел. тапок дев-ки.

Розалина пьяна???

Чрн седан.

Я знала психологов, которые работали так же — строчили каракули, используя блокноты преимущественно как сборник подсказок. Но они при этом пользовались еще и диктофоном. Хотя, опять же, возможно, я слишком строго подхожу к ее работе. Я встречала пару людей с фотографической памятью и очень им завидовала, в том числе и девятилетнему аутисту, который смог описать татуировку в виде петуха на руке мужчины, который ограбил бабушку, — описать настолько четко, что присяжные вынесли приговор за десять минут.

В мешанине слов выделялось одно имя: свидетель Розалины.

Не Габриэла — Гизелла. Гизелла Руссо, имя написано на всю страницу, наискосок, рядом всего лишь одна фраза: слишком толстая для стриптиза.

И еще имя первого полицейского, прибывшего на место, — Милт Добрженецкий, с большой пометкой: СП? Проверить!!! По крайней мере в этом она была осторожна. Я попыталась расшифровать непонятные буквы рядом с его именем, приложив лист блокнота к стеклу. Поезд проносился мимо домов, которые создали калейдоскоп света и тени.

Я ткнула локтем Хадсона. Он дремал, словно всю ночь занимался со мной сексом, а не храпел девять часов кряду.

— Как думаешь, что это? — спросила я, показывая на слова. Он взял у меня блокнот, мазнул по нему взглядом и бросил мне на колени, подтверждая мою догадку.

— Тут написано «волосы в носу», — сказал он. — Что на обед?

* * *

Я вошла в номер, и внезапно меня прошило ощущение того, что мама именно сейчас испускает последний вздох. Именно сейчас, в тысяче миль от меня. Дрожащими пальцами я набрала номер больницы.

Дежурная сестра была спокойна.

Никаких изменений. Вэйд присматривает за ней.

Никаких изменений, горько подумала я.

И отшвырнула телефон с такой силой, что он отскочил от кровати и упал на пол. Детский жест, знаю, но меня переполняла злость. Жаркая, горькая злость каждый день становилась все больше, питаясь знанием того, что женщина, невидящими глазами изучающая больничный потолок, слишком долго ждала возможности рассказать мне правду.

Были ли моменты, когда слова правды хотели сорваться с ее губ? Когда мы вместе качались на качелях, глядя на звезды или облака потрясающих форм? Когда она помогала мне с генеалогическим древом для школы в шестом классе? Когда я уезжала в колледж? Мне этого не узнать.

Я услышала тихий щелчок в замке, и дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. Все произошло так быстро, что мне хватило времени лишь наполовину скрыться за тяжелой оконной шторой.

Хадсон.

Вернулся из похода к отельному автомату, добыл себе колу. Не припоминаю, чтобы давала ему ключ.

— Где охрана, мать ее? — злобно спросил он.