Зал слушал ее впервые, на нее смотрели пристальней, чем на других ораторов, и, чувствуя это, она волновалась, проглатывала окончания слов и даже фраз. Но тем не менее многие испытывали удовлетворение от ее нескладной речи. Особенно — Ксения Николаевна. Она обнаруживала сейчас в этой девушке такую непримиримость ко лжи и околичностям, которая прямо подкупала.

А Наталья Николаевна и сама впервые открывала в себе эту непримиримость. Она не ожидала, например, что утратит всякую симпатию к молодому учителю Бельскому, веселому и находчивому собеседнику, по одному тому, что Бельский, пряча глаза, предпочтет отмолчаться на этом собрании.

Накануне Бельский пришел в школу в новом костюме, который был ему чересчур узок. Он комично поругивал халтурщика-портного и, смеясь, объявил, что будет теперь воздерживаться от голосования: едва он поднимает руку — рукав трещит… Он на славу позабавил Наташу.

Но вот Бельский в самом деле не подал голоса в ответственную минуту, и Наталья Николаевна даже смотреть на пего не могла по-прежнему. Он заговорил с ней как ни в чем не бывало о чем-то постороннем. Она прервала:

— Что ж помалкивали?

— Директор — грозный мужчина, — ответил Бельский непринужденно. — С ним, знаете ли, ухо держи…

— Бывают, бывают, конечно, и такие соображения… — сказала она. — А как же тогда быть с требованием партии: развивать критику, если необходимо, невзирая на лица?

— Смелость нужна большая, чтоб откликнуться на это требование, — помедлив, смущенно ответил Бельский на заданный в упор вопрос.

— А без смелости — какой же мужчина?! — И Наталья Николаевна оставила Бельского, ушла стремительно…

О том, что ответ совета дружины на фельетон о Хмелике не будет передан в эфир, Наталья Николаевна узнала от Станкина. «Вето наложено директором», — учтиво и с сожалением пояснил он. Наталья Николаевна тотчас отправилась к директору.

Она начала было с того, что глубочайше убеждена: снежок брошен не Хмеликом…

— Дело ведь не в проступке данного ученика, — прервал ее директор, как бы давая понять, что если уж она является к нему, то надлежит по крайней мере ставить вопросы крупные. — Суть…

— Мне не известен проступок, — вставила она.

Она предвидела, что этим замечанием лишь раздражит его, чувствовала, что они изъясняются на разных языках, и, несмотря на это, считала долгом высказать все, что накипело. Он с выражением непреклонности покачал головой — нет, об этом мы с вами спорить не будем! — и гневно проговорил:

— Вы что же, хотели бы, чтоб во втором номере «Школьных новостей» опровергалось то, что передавалось в первом, в третьем — то, что во втором, в четвертом — то, что в третьем, в пятом…

«Любопытно, на сколько номеров хватит заряда?» — холодно подумала Наталья Николаевна, заливаясь все-таки краской.

Заряд иссяк на восьмом номере.

— Если у нас появилось новое средство воспитания — радиогазета, то нам нужно создавать ей авторитет, а не дискредитировать ее, — закончил директор.

— Авторитет сам должен создаваться, — не преминула заметить Наталья Николаевна.

Но директор не уловил возражения, заключенного в этой фразе.

— Вот вы подтверждаете, что это так, — сказал он и остановился, как бы задерживая на этом ее внимание и приглашая признать, что отсюда вытекает и все остальное.

Наталья Николаевна ответила, делая ударение на каждом слове:

— Я считаю, что у нас в школе остаются безнаказанными очень серьезные проступки… больше, чем проступки… И вот, закрывая глаза на них, нельзя в то же время обрушиваться на пионера, который не только не провинился, но наоборот…

— Что касается пионера, — директор встал, — то урегулируйте это сами, без «Школьных новостей», не задевая, разумеется, Зинаиды Васильевны Котовой, с которой вам нужно работать в контакте.