— Я подчеркнул, — продолжал гражданин Куницын, — что предложенный рубль составляет в настоящую минуту все мое достояние. Тогда, по знаку Шустикова, Костяшкин вынул складной нож. Угрожая им, меня заставили свернуть в безлюдный переулок.

В безлюдном переулке Костяшкин угрожал ножом гражданину Куницыну, в то время как Шустиков снял с него часы марки «Победа». По мнению потерпевшего, вдохновителем преступления явился Шустиков, хотя холодное оружие находилось в руках «другого молодого человека».

И Шустиков и Костяшкин сознались в преступлении. Они рассказали, что им необходимо было отдать карточный долг. И, чтобы добыть деньги, «пришлось» — так сказал Шустиков — идти на грабеж.

— И на Новый год ни копейки не было, — вставил Костяшкин.

Может быть, это была мысль вслух; может быть, он приводил смягчающее обстоятельство.

Перед судом прошли те, кому подсудимые вернули долг, продав часы гражданина Куницына в скупочный пункт. Они были вызваны сюда в качестве свидетелей. Первый из них был щегольски одетый человек средних лет, который ахал, что случилась такая беда, стыдил подсудимых и уверял, что Шустиков мог повременить с возвратом денег до тех пор, пока смог бы их заработать честным трудом. Сам он, впрочем, не трудился и имел судимость за мошенничество. Второй свидетель не строил из себя благородного человека. Он, видимо, был сильно напуган вызовом в суд, который неприятно приплюсовывался к двум приводам в милицию, бывшим у него раньше, и дрожал в самом буквальном смысле этого слова.

Прокурор спросил Шустикова:

— Когда вам случалось в прошлом проигрывать в карты — ведь это бывало с вами и раньше, не так ли? — где вы тогда доставали деньги?

— Родители нам давали небольшие суммы, — сказал Шустиков.

— Их хватало, чтобы расплатиться?

— Мне лично — да.

— Ему лично — нет! И мне лично — нет! — с неожиданным ожесточением воскликнул Костяшкин, увидя, наверное, в последнем ответе Шустикова попытку в чем-то отделить себя от него и увильнуть от одинаковой участи. — Мы с ним — осенью это было — отбирали деньги у ребят поменьше, когда те из школы шли. Вон этот нам всегда помогал! — Костяшкин размашистым движением указал на второго свидетеля.

— Подтверждаете ли вы это? — обратился к Шустикову прокурор.

— Да. Я сам не сказал об этом, потому что это были совершенно незначительные суммы, — ответил Шустиков, снова употребляя строго научное слово «суммы», напоминающее школьные уроки арифметики и алгебры.

— Я говорил! — яростно шепнул Валерий Игорю.

— Ваш сын сделал хуже и себе и Леше! — зло сказала впереди женщина с крупным бледным лицом матери Костяшкина.

— Может, за чистосердечное смягчат им, — точно оправдываясь, ответила та.

Затем, по просьбе защитника, суд допросил в качестве свидетеля Зинаиду Васильевну Котову.

Она сообщила, что в тот день, когда «это случилось», Шустиков и Костяшкин пробыли в школе до 9 часов вечера. Они находились в пионерской комнате и мастерили елочные игрушки.

Переход от самого невинного из занятий к довольно предосудительному был для Зинаиды Васильевны загадкой.

— Я все-таки уверена: то, что ребята делали до девяти часов, характеризует их гораздо больше, чем то, что с ними случилось позже…

При этих словах встрепенулся потерпевший Куницын, справедливо желая, может быть, возразить, что «случилось» как-никак все-таки с ним…

Обращаясь к суду, Котова просила учесть явную непреднамеренность преступления и позволить мальчикам вернуться в школу, где им обеспечено «благотворное влияние замечательного коллектива»…

Вслед за Котовой, также в качестве свидетеля, выступила Ксения Николаевна.