— Эту тему можно обсуждать бесконечно, — сказал Лукас. — Но важнее всего сейчас утренние события. Чтение дикой пчелы выводит из равновесия?

Я поморщилась:

— Да.

— Ты отлично справилась. Продолжала передавать нам информацию.

— На автомате — учеба не прошла даром. Я говорила о местоположении Каллума, о том, что он видит, что собирается делать, все как на тренировке, но его эмоции… Самое страшное вспоминать именно их.

Лукас нерешительно взял меня за руку:

— Вспоминать эмоции сейчас хуже, чем испытывать их утром?

— Да. Когда я это чувствовала, то находилась в голове цели, и они казались естественными. Теперь же я думаю о них и… — Меня передернуло.

— Расскажи мне. Пожалуйста. Это были не твои эмоции, Эмбер. Тебе не должно быть неловко или стыдно за чувства дикой пчелы.

— В первый раз, когда я прочитала Каллума, его переполняла ярость, — неохотно начала я. — Но потом она пропала. Он пырнул другого мальчика за то, что тот увел его девушку, почувствовал контроль и власть. Он ликовал, радовался содеянному, а на его руках была кровь. Ох, Лукас, он нюхал кровь!

Я заплакала. Как же глупо! Тыльной стороной ладони я стерла влагу со щек.

— Он все это чувствовал и делал, но, Лукас, мне казалось, что это делаю я. И то, как он думал о девушке… Это тоже была я! — Я чуть помедлила. — Ты говорил, медики могут стереть воспоминания Уиллоу о произошедшем?

— Да. Если решат, что ее воспоминания могут вызвать длительную травму, их сотрут.

Я не знала, как к этому относиться.

— Полагаю, это убережет ее от многих страданий, но кажется неправильным играть с чьей-то памятью.

— Эмбер, практически каждый в нашем улье прошел импринтинг. Это тебя тоже беспокоит?

— Ну конечно нет, — ответила я. — Внедрение дополнительных знаний не то же самое, что изъятие чьих-то личных воспоминаний.

— Корректирование тяжелых воспоминаний — это имитация естественного защитного механизма человеческой психики. В некоторых случаях сознание само может заблокировать нечто страшное временной или постоянной потерей памяти. Оно также может добавлять дополнительные уровни защиты в виде состояния постоянной диссоциативной фуги, когда человек прячется за новую личность, пока не будет готов справиться с произошедшим.

Похоже, Лукас цитировал как раз внедренные ему импринтингом сведения. При других обстоятельствах я бы просто считала его сознание, чтобы получше понять смысл сказанного. Но сейчас не хотелось. Впрочем, и примерного понимания хватило, чтобы не одобрить услышанное.

— Есть принципиальная разница между тем, что кто-то решает подправить собственные воспоминания, и тем, что решает за него доктор, — заметила я.

Лукас нахмурился:

— Но даже когда все происходит естественным путем, личность не принимает взвешенное решение. Защитный механизм срабатывает на уровне подсознания.

— Однако личность никуда не девается. Подсознание — такая же часть личности, как и сознание. Уж в этом мне поверь, Лукас, я видела все слои твоего разума, и на каждом из них, вплоть до глубочайшего подсознания, ты остаешься Лукасом.

Кажется, он смутился.

— Я никогда не смогу так познать разумы, как ты, Эмбер. И в том, как принимается решение о вмешательстве в память и удалении воспоминаний, я смыслю немного. Моя работа заканчивается с задержкой цели. Лечение травм жертвы и судебная психология относятся к специфическим задачам вне моей компетенции, обычно этим занимаются пограничные телепаты.

Я подумала, что в таком случае все не так плохо — по крайней мере, пограничный телепат может выцепить что-то из желаний самой личности, — но тут замерла от новой жуткой мысли.