— В порядке? — возмущенно сказала она. — Как же! Все отлично! Лиза часами крутится перед зеркалом и ни о чем другом думать не хочет, Алеша хамит, у мамы — давление. Так что радуйся, все, как ты хотел.

— За здоровье твоей мамы тоже я отвечаю?

— А ты думаешь, она не переживает по поводу твоего странного поведения? Кстати, — Ирина наконец вспомнила, с чего Иван начал, — какие письма?

— Дурацкие. Я отдаю тебе должное как стратегу, у тебя неоднократно получалось обводить меня вокруг пальца, но вынужден констатировать, этот твой маневр слабоват. Скажи просто, чего ты хочешь, а я подумаю, могу ли соответствовать.

— Какие письма? Ты о чем?

У Ивана был очень странный голос, как у сумасшедшего. "Это из-за нее, подумала Ирина, — ну конечно, как я не подумала".

— Я понимаю, у тебя неприятности, но ты же знаешь, что я тут ни при чем, — в ее голосе появились нотки сострадания.

— При чем "ни при чем"?

— При том, что… ну, я имею в виду события последнего времени.

— Какие?

Чего он добивается? И зачем ей звонит? Видит бог, она хотела быть тактичной, но с ним разве получится.

— Такие, что всех убивают.

— Ладно. — Голос Ивана сразу стал безразличным и тусклым. — Пока. Пишите письма. Не Ирина. Похоже, не она. Тогда кто?

Глава 19. АЛЕКСАНДРА

Гуревич появился, как и обещал, вечером и окончательно отвратил от меня соседок по палате. Даже если бы он молчал всю дорогу, даже если бы он был при этом прилично одет, мне не на что было бы рассчитывать. Внешность моего коллеги говорила сама за себя. Ярко-рыжие патлы плюс ужасного вида борода и абсолютно безумные глаза, которыми он хищно сверкал во все стороны. Да, Гуревич мог напугать добропорядочных женщин с подорванным здоровьем и поломанными конечностями. К тому же и одет он был весьма экстравагантно, то есть как всегда: полосатые шорты, рубашка в цветочек, которую даже опытный эксперт не отличил бы от женского домашнего халата, плюс вельветовая жилетка с кистями. В палату он вошел со словами:

— Э-э, уместным, думаю, будет поприветствовать присутствующих здесь дам, а также выразить свое соболезнование, нет, э-э, соболезнования.

При этом он страшно вытянулся, как будто хотел почесать затылок о притолоку, и что-то такое сделал ногами, похоже, попытался завязать из них сложный морской узел. То есть я-то знала, что подобное переплетение задних конечностей означает попытку щелкнуть по-гусарски каблука-ми. Драные, раскисшие кроссовки Гуревича ввиду отсутствия на них каблуков помешали ему исполнить показательные выступления с должным блеском, зато тумбочка моей несчастной соседки, которая располагалась около двери, была сметена напрочь, а все то, что на тумбочке стояло и лежало, соответственно, более-менее ровно разлетелось по всей палате, на что Гуревич справедливо заметил:

— Ах, экзистенциальное пространство полно излишеств.

И, не сделав даже малейшей попытки устранить последствия своего яркого появления, уселся на мою кровать.

— Подними, — прошипела я сквозь зубы. — И сходи за тряпкой в туалет.

— Ах, оставь, — возразил этот гад, — в туалет я пока не хочу.

Соседки в ужасе замерли и, казалось, боялись пошевелиться. Видимо, у них не было никакой уверенности, что это существо не опасно, и они готовы были пожертвовать любым количеством тумбочек, только бы он их не тронул.

— Девушки, — между тем обратился он к ним, — о чем повествует нам карта анализов? Не тревожны ли симптомы? Не падает ли гемоглобин? Не растет ли сахар? Что, скажите мне, наконец мы лицезреем на рентгеновских изображениях? И, наконец, как вы трактуете последние попытки исламских фундаменталистов сорвать процесс мирных переговоров между Ясиром Арафатом и Нетаньяху?

Девушки, одной из которых было под восемьдесят, а другой — за семьдесят, выразительно молчали.