Я встал и подошел к двери. Осторожно заглянул. Она лежала на кровати, и все ее тело сотрясалось в рыданиях.

— Эмма!

Она меня не слышала.

Я повторил — громче, отчетливее. Она не ответила. Я медленно вошел, склонился на ней, положил руку ей на плечо.

— Эмма!

— Извините, — проговорила она сквозь рыдания.

— Не нужно извиняться. — Я похлопал ее по плечу. Мой жест как будто немного помог.

— Леммер, все бессмысленно!

Два часа назад она была дикой кошкой.

— Ничего, — сказал я, но мои слова ее не утешили. — Ничего!

Она вытерла нос мятым платочком и снова разразилась слезами.

— Тише, тише…

Ничего другого мне в голову не приходило. Нельзя сказать, чтобы мои утешения помогли. Я присел рядом с ней на кровать, и она подвинулась, села и обвила меня руками. Потом дала себе волю и разрыдалась так, как если бы наступал конец света.

Потребовалось четверть часа для того, чтобы она выплакалась у меня на груди. Сначала она прильнула ко мне, как к спасательной жилетке, а я продолжал неуклюже похлопывать ее по спине, понятия не имея, что сказать и чем ее утешить, кроме «ш-ш-ш, тише». Но постепенно она успокоилась, рыдания прекратились, тело расслабилось.

Потом она заснула. Я не сразу понял это. Я был слишком раздосадован тем, что у меня затекли ноги, злился на себя за тупость, ощущал тепло ее тела, прижатого ко мне, ее аромат. От ее слез у меня намокла рубашка. Наконец, я понял, что ее дыхание стало медленным и глубоким. Когда я поднял голову, то увидел, что ее глаза закрыты.

Я осторожно уложил ее на подушку. Благодаря кондиционеру в спальне было прохладно, поэтому я накрыл ее одеялом и крадучись вышел в гостиную, где сел в кресло.

Мне пришлось пересмотреть свое мнение о ней. Может быть, она и очаровательная молодая женщина, которая очень хочет вернуть своего брата. Может быть, с каждой порцией новых сведений надежда все больше таяла, но она все равно не отказывалась от нее, ее влекли приключения, заговор и тайны — до сегодняшнего утра. А сейчас она разрывается между двумя одинаково неприемлемыми для нее вариантами: либо Коби де Виллирс ее брат и убийца, либо он ни тот ни другой. Как будто она еще раз лишилась его.

А может быть, мне следует быть осторожнее. Может быть, следует переписать закон Леммера о маленьких женщинах, добавив туда пункт: «Не верь себе».

Я не мог сосредоточиться на журнале. Мои руки помнили очертания тела Эммы, а сердце сжималось от сочувствия к ее беспомощности и отчаянию.

Я всего лишь ее телохранитель, единственный, кто оказался рядом. Она точно так же выплакалась бы на плече у любого. Она умная, социально приспособленная, необычайно богатая, высокообразованная и красивая молодая женщина, а я — Леммер из Си-Пойнта и Локстона. Мне не следует это забывать.

Я понял, что за прошедшие сутки дважды укладывал Эмму Леру в постель. Может быть, имеет смысл попросить премию?

18

Позже Эмма отправилась в ванную, где провела более часа. Когда она вышла, то спросила:

— Поедим?

По ней невозможно было догадаться, что она совсем недавно плакала. Тогда я впервые увидел ее в платье. Платье было белое, в крошечный красный цветочек, с голыми плечами. На ногах у нее были белые сандалии. Она выглядела моложе, но глаза у нее были старые.

Сгущались сумерки; мы молча брели по аллее. Солнце пряталось за живописные скопления снежно-белых кучевых облаков на западе. На горизонте вспыхивали зарницы. Влажность была невыносимой, жара — невероятной. Даже птицы и насекомые затихли. Казалось, вся природа затаила дыхание.

По пути в ресторан нас перехватила блондинка Сьюзен, «сотрудница службы гостеприимства», которая почему-то общалась с нами не на родном африкаансе, а по-английски.