— Нет, милая. Все потому, что я так хорошо целуюсь и так далее.

— Никаких «и так далее» при пациенте!

— Ладно, приятель, наверное, тебе сейчас и так кисло.

— Я выживу.

— Ах, ты, значит, у нас крутой? Знаешь, на женщин крутизна не действует.

— Иногда действует, — улыбнулась его жена.

— Но не так, как отлично выполненный французский поцелуй…

— Кос!

Он ухмыльнулся, извлек из кармана белого халата флакон с таблетками и поставил его на стол передо мной.

— Прими сегодня две перед сном, а начиная с завтрашнего дня принимай по одной после еды. Таблетки облегчат боль и помогут тебе заснуть. Но не больше трех штук в день! Когда боль прекратится, остальные выкинь.

— Слушаюсь, док.

— Ну вот, опять! Он крутой, но умом явно не блещет. Может, потому, что он влюблен. Любовь кому угодно вскружит голову.

— По-твоему, он влюблен?

— Определенно.

— Голос у тебя уже получше, — сказала Жанетт Лау.

Мы говорили по телефону. Я понял, что в зубах у нее зажата очередная голуазина.

— Меня чем-то накачали. Я проспал целых шесть часов.

— Знаю. Я велела им что-нибудь сделать. Ты бы тогда себя послушал! Леммер, как она?

Я все ей рассказал.

— Как-то не слишком радужно.

— Знаю.

— Ты не виноват.

— Не уверен.

— Перестань молоть чепуху! Что ты мог поделать?

— Мог бы отнестись к угрозе серьезнее. Мне надо было ей верить.

— Ну и как бы ты тогда поступил?

Я не знал. Мне не хотелось об этом думать.

— Мне кое-что нужно.

— Что?

— Два «духа». Машина. Деньги. И оружие.

Она быстро сообразила, что к чему.

— Ты хочешь выйти на их след!

— Да.

Снова пауза. Я слышал, что она в двух тысячах километров от меня затянулась и выпустила дым.

— Десяти тысяч хватит?

Часть вторая

23

Полицейские, охранявшие вход в блок интенсивной терапии, были незнакомыми. Два юнца, сущие молокососы. Должно быть, вчерашние болваны отдыхают после смены, но и эти юнцы выглядели не лучше. Они сидели и глазели на меня; их пистолеты лежали в кобурах и стояли на предохранителях. Я подошел к ним почти вплотную. Только тогда один из них встал.

— Вход запрещен! — От недосыпа у него были красные глаза.

— Моя фамилия есть в списке.

— Кто вы?

— Леммер.

Он вынул из нагрудного кармана мятый лист бумаги и разгладил его.

— Мартин Фитцрой?

Черт бы побрал этого Патуди!

— Да.

— Подождите.

Вязаные шлемы убрали бы таких охранничков секунды за четыре.

Я ждал. В четверть восьмого из палаты Эммы вышла доктор Элинор Тальярд. Вид у нее был усталый. Интересно, подумал я, когда она последний раз спала. Она сказала, что наблюдаются «положительные признаки».

— Она до сих пор в коме, но лучше реагирует на внешние раздражители. Сейчас ее состояние по шкале Глазго оценивается в восемь баллов.

— Насколько это улучшает ее шансы?

— Задайте мне тот же вопрос вечером, после того как мы сделаем компьютерную томографию.

— Так ей лучше или хуже?

— Леммер, к чему гадать?

— А все-таки…

— Ну, скажем, больше пятидесяти процентов.