Странно было Политу видеть базилея столь изумленным, даже рот раскрыл безмолвно Лаэртид, внимая Медона словам. Юноша готов был поверить любой чудесной истории о царе Итаки — плавание еще не успело наскучить, а сколько событий!

— Да-а… — пробормотал Одиссей, — ты говоришь о вещах столь удивительных, что мне надо лет этак двадцать и столько же зим проплавать еще, и войн с добрый десяток устроить, чтоб оправдать эту славу героя… — Тут базилей вдруг осекся и, в сторону глянув, брови поднял. — Ну а этот куда?!

Полит и Медон подняли глаза к склону и увидели, как Ахеменид выбрался из укрытия и, шаря вокруг себя руками, присел и на карачках от камня к камню стал передвигаться. Вот он исчез за большим валуном, и лишь громкие звуки эхом трескучим от скал отозвались.

— Разве была на полдник у нас похлебка с горохом? — спросил базилей у Полита.

Юноша рассмеялся.

Медон же, не обратив на это внимания, тер в задумчивости подбородок, а потом сказал что-то о героях и подвигах, подобающих им, но Одиссей и Полит не внимали словам его, им интереснее было, споткнется ли Ахеменид, выбравшийся из-за валуна и шаг за шагом спускавшийся вниз. Даже Филотий, что весло рулевое осматривал, бросил занятие свое и криками веселыми подбадривал слепца.

Тот, не споткнувшись ни разу, словно ведомый богиней невидимой, к берегу все же добрался, и, камень плоский нащупав, уселся на нем.

— Слышу, речь о героях идет, — прохрипел он севшим от долгих рассказов или воздуха сырого голосом. — А где герои, там и я!

— Тебе, несчастный, следовало тихо сидеть под присмотром служанок Калипсо, — сказал Полит. — Вот полетел бы ты вниз и увидел воочию царство Аида.

— Лучше монету себе припаси, чтоб Харону вручить, когда он тебя через Стикс переправит! — огрызнулся слепой.

— Да, — вдруг, тряхнув головой, вскричал Медон. — А как же твои, Одиссей, злоключения в мире подземном, когда ты вопрошал души умерших пророков?

— Э-э, — завистливо сказал Ахеменид, — да это не мне, а тебе надо песни слагать о деяниях Лаэртида! Только нехорошо хлеб отбивать у слепого.

Отмахнулся от него Медон, хотел еще что-то сказать, но тут подошли Арет и дружинники.

— С вершины видать, что корабль у входа в протоку стоит, — доложил Арет базилею. — На берег, однако, не сходят, боятся, наверно, что можем внезапно уйти. А может, иного боятся…

— Куда мы отсюда уйдем, — недовольно сказал Эвтихор, высокий нескладный дружинник с изуродованным ухом. — Летать мы не можем, а горы эти только птица одолеет. Им только дождаться, когда мы с голоду здесь передохнем.

— О, итакийцы! — сказал Лаэртид. — Разве я силой тянул вас в плавание наше? Разве не обещал я опасности и лишения? Так не ропщите, как девы младые, что стонут в объятиях грубых насильников! Воды у нас хватит, а вина и подавно. Что же касается мяса, то можно ведь и воздержаться…

— Еще бы тебе не воздержаться! — брякнул кто-то из дружинников. — Небось у Цирцеи вовсю свинины наелся!

Замерли все, и в молчании было лишь слышно, как мелкие волны о гальку шуршат. Рот Одиссея остался открытым, а потом захохотал он, да так, что чайки поднялись со скал. За ним грохнули и остальные, только Арет, улыбаясь натужно, взглядами всех обводил настороженно. Вот он и заметил, как Эвтихор, будто от смеха согнувшись, сам незаметно вынул клинок и к спине базилея метнулся.