— Вы говорите уже о понедельнике тринадцатого июня?

— Совершенно верно. И вот во вторник до нас доходят страшные новости: наша крошка лежит в больнице, причем без сознания. Я полагаю, вы были у нее? Ну, и как она себя чувствует?

Его лицо мгновенно изменилось, теперь это было само сочувствие и сопереживание. Фрейзер поспешил успокоить Дина, хотя и сомневался, что такая забота была искренней:

— Похоже, ей уже намного лучше. Она пока еще не все помнит из того, что происходило до аварии, но во всем остальном, пожалуй, чувствует себя превосходно.

— Ну, не поразительно ли это! — воскликнул Дин. — Этой дамой нельзя не восхищаться!

— Тем не менее, вы почему-то не сочли нужным навестить ее в больнице, — бесстрастно произнес Фрейзер. — По крайней мере, я об этом не слышал. На то у вас, наверное, имеются свои причины?

Страдание тут же покинуло лицо Дина:

— Да, в отличие от всевозможных Хеннесси и Саймонов Харрисов, которые все же успели навязать свое общество, я предпочитаю подождать, когда меня пригласят персонально. Представьте себе, что вы едва живы и чувствуете себя преотвратно, а к вам без всякого спроса ломятся ваши доброжелатели. Джинкс очень скрытный человек. Мне кажется, она даже и не подозревает, насколько мы обожаем ее. И поэтому мне частенько хочется просто закрыться в своей скорлупе, чтобы только не тревожить ее и не надоедать ей. — Он вздохнул. — В любом случае, мы долго не могли узнать, где она находится. А ее отец, грубый и жестокий человек, разумеется, ничего нам не говорил.

— И все же мне кажется странным, что ее не беспокоила судьба студии. Неужели она сама не интересовалась, как идут дела и продолжают ли поступать заказы?

Дин застонал:

— Как вы жестоки и несправедливы к ней, сержант. Неужели вам непонятно, что в то время у бедняжки были более насущные заботы. К тому же, она оставила свой бизнес в надежных руках друга и второго по значимости фотографа во всем Лондоне.

Фрейзер скривил губы:

— Ну, а какого вы были мнения о Лео?

— Это был ужасный, омерзительный человек. Воплощенный кошмар! Настоящая пиявка и кровосос. Вот только Джинкс никак не хотела этого замечать. Понимаете, когда дело доходит до симпатичной мордашки, у Джинкс как будто шоры на глаза опускаются. Она уже больше ничего не замечает. Она забывает, что самое важное это не внешность, а то, что за ней скрывается. Во всем виноват ее отец. Он напоминает мне старого стервятника. Всегда держится в стороне от нее, а Джинкс наивно полагает, что симпатичное личико обязательно означает такую же симпатичную внутреннюю сущность. — Он закатил глаза к потолку. — Мне очень неприятно все это говорить, потому что он достаточно грубый человек, но мне кажется, что Адам Кингсли стоит десятка Лео Уолладеров. Если по количеству звонков сюда можно о чем-либо судить, то он заботится о ней больше, чем она говорит. Господи, если бы мы здесь с Анжеликой хоть что-то упустили из виду или хоть в каком-нибудь месте прокололись — а этого не произошло и произойти не может — то он давно бы уже прибыл сюда и вывернул нам все кишки наизнанку.

Фрейзер усмехнулся:

— Так вы с ним встречались?

— Меня представили ему, когда он впервые приехал сюда, — передернувшись, вспомнил Дин, — как и Энжи. Но дело в том, что я голубой, а она — чернокожая, поэтому наше знакомство никак нельзя было назвать событием века. Он на всякий случай потом два раза вымыл руки с мылом, чтобы не подхватить от нас какой-нибудь заразы. Позже, когда он заявлялся сюда в очередной раз, то бурчал себе под нос что-то невнятное при виде нас, и тут же направлялся к Джинкс и беседовал с нею с глазу на глаз, без посторонних.