– Понятно. – Пол помолчал, и Нанетта решила поддержать беседу сама:

– А как дела дома? Как дети?

– Твои сестры с каждым днем становятся все прелестнее, и поведение у них столь же отменное. А Эмиас с женой продолжают наполнять детскую. Роберт уже неплохо владеет мечом, а Эдуард учится ездить верхом. Наставник их хвалит.

– Это должно вас радовать.

– Конечно. Ты и не представляешь, как мне приятно видеть их успехи. Я провожу с ними много времени – даже больше, чем их отец. – Нанетта удивленно взглянула на него. – Мне кажется, у Эмиаса появляются довольно гадкие привычки, – сурово продолжил Пол, – он проводит много времени в городских тавернах, как его дед. Иногда я думаю, не наследуется ли этот порок?

Эта новость расстроила Нанетту, но не столько то, что Эмиас посещал злачные места, – ее не удивляла слабость рода человеческого, – а то, что характер разговора делал ее равной Полу, разрушая привычные отношения с дядей, которые ограждали ее от самой себя.

– Что ты об этом думаешь? – обратился он, наконец, к Нанетте, так как она хранила молчание.

– Разумеется, нет, – ответила она, не найдя, что еще сказать.

– Что ж, может быть, и так. Кроме того, была Урсула – ты ведь знаешь об Урсуле? – Нанетта не ответила, и он продолжил: – Это моя любовница. Да, у меня была любовница. Я не любил свою жену, и Урсула заменяла мне ее в этом. Я любил ее. Она была чистейшим созданием на земле. Тебя не удивляет то, что я называю чистой женщину, которая жила со мной во грехе?

– Как я могу судить об этом? – отозвалась Нанетта, которой была неприятна эта тема. – И как кто-то может судить вас?

– Я тоже так думаю, но тем не менее все остальные осуждали нас. Но теперь медвежонок мертв и больше не страдает от пересудов. Когда она умерла, мне казалось, что свет для меня померк – мне ничего не оставалось, ничего.

Они прошли мимо высокой живой изгороди, в тени которой было действительно темно. Теперь Нанетта почти не видела его лица, и тут, в этой напоенной ароматами ночной мгле, Пол остановился и повернулся к ней, а она почему-то задрожала.

– Я думал, что никогда уже не полюблю женщину, – продолжал он. – Но иногда случается так, что и срезанное деревце дает побег. Оно пускает ростки, набухают почки, почки распускаются, и возникает новое дерево, еще более сильное, чем то, что было раньше.

Пол взял ее руки в свои и, поднеся к губам, начал целовать – сначала одну, потом другую.

– Почему ты дрожишь? – спросил он, и его рука легла ей на плечи. – Ты замерзла? – Его руки сомкнулись у нее за спиной, и он преодолел последнее расстояние, отделявшее их.

Ее колени чувствовали твердость мышц его ног, она ощущала тепло его тела, его дыхание на своих волосах, и ее переполняло желание отдаться ему. Она теснее прижалась к нему, а ее голова отклонилась назад машинально, когда ее руки обвили его шею. Она не видела его лица, только светлое пятно, но ее девичье воображение добавило черные глаза, изящные черты и чувственный рот. Она так долго боролась со своим чувством, подавляла его, как требовали от нее церковные заповеди, но вот наконец силы оставили ее – она была молода и здорова, она хотела любить, здесь, среди шелестящих теней, любить того, чьи чары в этом уединенном месте сгустились почти до осязаемости.

– Нанетта, – прошептал он, обеспокоенный ее молчанием.

– Да, – откликнулась она и, не желая, чтобы он говорил, приподнялась на цыпочках, подставив свои раскрытые губы.