– Ты – та, кто заставил дерево моего сердца пустить второй росток. Я люблю тебя, Нанетта.

Он поцеловал ее, и мир вокруг нее исчез, они вращались в ночной теплой пустоте, где не было никого, кроме них, ничего, кроме прикосновений губ и рук, запахов и плоти, звуков дыхания и пульсации крови. Разум был побежден чувством – они опустились на траву, и Нанетта успела поразиться прохладе ночного воздуха, коснувшегося ее волос, когда чепец упал, теплой тяжести тела любовника. Затянутое сверху в корсет тело девушки снизу было беззащитно, как мышиное брюшко. Она ощутила на своих бедрах теплое, нежное прикосновение его пальцев, они поднялись к ее животу и талии, возбуждая в ней желание, которому она не могла противиться.

Последовало какое-то неловкое движение, и вот ее коснулась иная плоть – и она затрепетала от страсти. Инстинкт подсказал ей, что нужно делать. Нанетта не издала ни звука: ни стон, ни крик не могли вырваться из ее губ, терзающих его язык, но про себя она кричала: «Да, да, да!»

– Мне холодно, – тихо прошептала она. Тяжесть тела, придавившая ее ноги, переместилась, сдвинулась вбок, на секунду холодно стало и ее ногам, но их тут же прикрыли платьем. Рядом с ней села какая-то тень, и она взмолилась о том, чтобы тень не заговорила, осталась безымянной. Но она заговорила, и это был, конечно, Пол:

– Мы должны идти – ты простудишься, если останешься лежать. Мне нужно было захватить плащ. Вставай, вставай, моя дорогая, дай мне руку!

Она неохотно протянула свою руку, и он помог ей подняться. Тень неумолимо превратилась в очертания ее дяди Пола – она его отлично знала, ошибки быть не могло. Ей стало немного дурно.

– Так-то лучше. Дай-ка я обниму тебя – ты вся дрожишь. Ну же, дорогая, дорогая моя... – Его слова сопровождались поцелуями, сначала покрывавшими ее лицо, потом губы, и когда дело дошло до этого, она почувствовала, как в нем нарастает возбуждение и его руки на ее плечах начинают твердеть. «Нет», – в отчаянии подумала она и дернулась, понимая, что может упасть в обморок. Он ослабил объятия:

– Прости меня, я слишком эгоистичен. Ты замерзла, нужно тебя согреть. Погоди-ка, а где твой чепец? Постой-ка минуточку, я поищу его... вот он! Дай я надену его на тебя. Извини, что я такой неуклюжий – никогда не работал камеристкой. Так правильно? Ну ладно, идем, дорогая, сердце моего сердца, пойдем.

Они поспешили к дворцу. Нанетта шла, слегка спотыкаясь, как уставший ребенок, не падая только благодаря его поддержке. Она еще не полностью пришла в себя, даже для того, чтобы что-то говорить, но Пола это, кажется, не смущало. Он был переполнен счастьем, она чувствовала, как он излучает радость.

– Не бойся, моя дорогая, все будет хорошо, клянусь тебе, я позабочусь о тебе. Все будет принадлежать тебе – мы поженимся, и ты станешь госпожой Морлэнда. Я все сделаю как следует, не волнуйся. Я получу церковное разрешение, а если нет, мы поженимся и без него, потому что я знаю тайну, которая облегчит дело. Твой отец не был сыном моего отца. Никто не знает об этом, на самом деле его мать переспала с кузеном моего отца, и Джек был его сыном. Так что в случае чего мы скажем священнику, что мы вовсе не состоим в кровном родстве, и это разрешит все проблемы.

Едва прислушиваясь к тому, что он говорит, Нанетта продолжала идти к дому. Это было какое-то странное путешествие в полутьме, когда ничто не казалось ровным, ничто не напоминало себя – химеры под крышами представлялись ожившими и хищно глядели на нее, а шелест ветра в листьях деревьев казался шепотом людей, осуждавших ее, издевающихся над ней. Что там такое говорит Пол? Она не могла понять его слов, она хотела только одного – скрыться. У двери дома он снова обнял ее и поцеловал в лоб, потом в глаза, щеки, губы.