— И теперь ты не можешь полагаться на нее.

Ни на кого. Слова непроизвольно замерцали в е сознании. Она быстро избавилась от них.

— Я не жалею себя, Байрон. Я давным-давно научилась собираться с силами и двигаться дальше. Просто у меня ощущение, что я нахожусь в зыбучих песках и с каждым сделанным шагом, где бы ни шла, увязаю все глубже. Я хочу твердой почвы под ногами.

Он положил ее ладошку себе на сердце.

— Вот здесь, Антониетта. Я прямо здесь.

Она, потянув, высвободила свою руку.

— Как много я о тебе знаю? Ты хочешь полного доверия. Хочешь, чтобы я ради тебя изменила всю свою жизнь.

Байрон удержал ее руку. Ягуар в ней был близко. Настороженный. Желающий сбежать. Женщина в ней хотела сделать то же самое. Чувствуя себя загнанной. В осаде. Она понятия не имела, как сильно он намеревался изменить ее жизнь, но ощущала, что он представляет для нее угрозу. Это были инстинкты ягуара, и они были сильны в ней.

— Да, я хочу быть в твоей жизни. Я не собираюсь отрицать этого. Позволь себе полностью слиться со мной. Ответы на твои вопросы здесь, в моем сознании.

Она отдернула руку, ее сердце колотилось. Его слова всегда были искушением. Его голос был греховным и наполнял ее похотью, которую она, казалось, была не в силах контролировать. Да и не хотела.

— Я задыхаюсь в коридоре, — ее голос был запыхавшимся, хриплым. Она не собиралась сливаться с ним и позволять ему увидеть картины, появляющиеся в ее голове. Это было бы унизительно.

Она резко развернулась и направилась обратно в свою комнату. Байрон вышел из комнаты с историей, позволяя двери закрыться. Он легко шагал нога в ногу с Антониеттой, вплотную к ней, желая облегчить ее страдания, но будучи неуверенным, как это сделать.

В огромной комнате было холодно после удушающей жары туннелей. Антониетта вздохнула с облегчением, содрогнулась и обхватила себя руками, чтобы скрыть свои соски, напряженные до каменного состояния и трущиеся о кружева бюстгальтера при каждом шаге. Она ничего не сказала, когда загорелся огонь, уверенная, что Байрон неправильно истолковал ее жест, посчитав, что ей холодно.

— У тебя есть копия нот Генделя, Антониетта? — поинтересовался Байрон, садясь в свое любимое кресло. Кельт лежал, свернувшись, в ее спальне. Он мог видеть его через открытую дверь. Борзая не пошевелилась, только не с Байроном, охраняющим его подопечную.

Антониетта вытянула руки над головой. Ее тело казалось ей тяжелым и чувствительным. Она ощущала мужской запах Байрона и по какой-то причине он взывал к ней. Она прекрасно сознавала, что он находится не больше, чем в футе от нее. Интерлюдия в солярии была краткой и бурной. И недостаточной. Она пересекла комнату, беспокойство, нетерпение двигало ею. Ее груди были набухшими и ныли, требуя внимания. Ее кожа жаждала облегчения.

— Сделала, только ради уверенности, что она никогда не потеряется. Копия будет чего-то стоит лишь по одной причине, это всецело его работа, ничто не позаимствовано у других композиторов, но это все равно ничто по сравнению с замечаниями, сделанными его собственной рукой.

— Могла Марита знать комбинацию цифр к сейфу дона Джованни?

— Нет, он бы никогда не сказал его ни ей, ни Франко. Я знаю nonno. Он не из доверчивых людей, особенно, с тех пор, как Франко продал информацию семье Демонизини, — раздался треск огня. Байрон пошевелился, зашуршала его одежда. Антониетте хотелось закричать. — Ты полагаешь нападения на меня и nonno той ночью как-то связано с композицией Генделя?

— Я думаю, это вероятно. Слишком много совпадений, чтобы быть по-другому. Те мужчины искали что-то и провели достаточно много времени в комнатах дона Джованни.