— Как они поступали и в других местах, — сказал Байрон.

— В старые времена у женщин почти не было прав и защиты, но в современном мире мы вполне можем позаботиться о детях и всем их обеспечить. У меня хорошая жизнь, и я никак не надеялась встретить кого-то, к кому почувствую такое влечение. Честное слово, Байрон, я говорю, что не ожидала и не хотела любовника более чем на короткий период времени.

Его дыхание вырвалось в виде долгого тихого раздраженного шипения.

— К сожалению, это не то, чего ожидаю я, Антониетта. Я не ягуар. Мой народ не покидает женщин ради удобства и страсти к путешествиям. Мы связываем себя узами на всю жизнь. Навечно. Я не хочу меньшего, да и не приму. Ты должна осознать, кто и что я такое, — его темный пристальный взгляд собственнически прошелся по ее лицу.

Она почувствовала потрясение, напряжение, когда его взгляд обжег ее лицо. Антониетта сразу же вспомнила удушающую темноту, в которой жила. Одиночество, запертое в ограниченном пространстве комнаты, но было слишком поздно думать, что она почти ничего не знала о мужчине, стоящем так близко к ней. Ни о его семье, ни о его происхождении, ни о том, что у него на сердце. Он всегда был одиноким, невероятно спокойным и очень вежливым, но если обстоятельства вынуждали, мог быть шокирующе жестоким.

— Кто ты, Байрон? — ее голос был хриплым от страха, хотя она больше всего нуждалась в уверенности. — Скажи мне, кто ты. Скажи мне, что ты. Если ты не ягуар, как я, то что тогда? — она затаила дыхание, прижимая руку к своему бунтующему животу.

Байрон большим пальцем приподнял ее подбородок. Она почувствовала на своем лице его дыхание. Теплое. Заманчивое. Его губы коснулись уголка ее рта. Бархатисто-нежно. Так убедительно, что ее сердце дрогнуло.

— Я твой Спутник жизни. Хранитель твоего сердца, как ты хранительница моего, — слова были сказаны шепотом прямо ей в ухо. Его губы, проложив по ее лицу дорожку, снова нашли ее губы. Мягкие. Настойчивые. Легкие, как перышко, но одновременно с тем достаточно сильные, чтобы лишить ее дыхания. Речи. Здравомыслия. Ее мозг отказывался думать о чем-то другом, кроме жажды его. Желания, чтобы он принадлежал только ей.

Его слова прозвучали странно, даже формально, но это не помешало ей поднять свои губы навстречу его. Не помешало ей желать его каждой клеточкой своего тела. Байрона. Слишком много одиноких ночей она провела в мечтах о нем. Эротических, наполненных страстью мечтах о диком сексе и верхе блаженства, который, как она полагала, в действительности не существует. Его губы смяли ее, и он начал поглощать ее, его рот был горячим, мужским и возбуждающим здесь, в темноте тайной комнаты, где странные секреты ее предков украшали стену.

Они просто растворились друг в друге, две половинки одного целого. Огонь и электрические разряды проскакивали между ними. Под ногами странно подрагивала земля. Он притянул ее ближе, крепко вжимая ее тело в свое, впечатывая каждый свой мускул в ее нежную кожу. Он знал, какой она будет на ощупь, сплошь мягкие изгибы и завораживающее тепло. Поток страсти поднялся в ней, чтобы встретиться с его темной жаждой. Байрон знал, что так и будет, с того самого первого момента, как услышал изысканные звуки ее музыки.

Антониетта обвила его шею руками. Байрон втянул ее в мир голода, страсти и света. В мир, откуда шла ее музыка. Ее глубокая радость и печаль, а также эротические мечты. Все, чего она хотела. Она не могла сдержать желания быть еще ближе к нему, ощутить невероятное тепло его кожи. Антониетта скользнула руками ему под рубашку, стремясь почувствовать его твердые мускулы. Она умирала от желания к нему, ее тело стало гибким и нуждающимся.