Некоторые тюремщики стали приглашать меня на свидания. Позже я узнала, что служащие устроили настоящие соревнования. Делались ставки на то, кому удастся затащить меня в постель. Мое появление в этом преимущественно мужском мире, в котором любая новая женщина приобретает особую ценность, стало настоящим событием.

Первым начал ко мне подкатывать старший тюремщик крыла С Джон Холл. Он получил право первенства, так как иерархия здесь соблюдалась строго, даже в таком деле, как ухаживание за новой девушкой. Холл подошел ко мне, когда я изучала документы в архиве, где хранилась вся информация о заключенных. Я просматривала газетные вырезки, дисциплинарные взыскания, судебные приговоры, жалобы, переписки с членами семьи – словом, все, что относилось к каждому заключенному. В некоторых папках находила даже фотографии с мест преступления – эти зловещие материалы изымали, если преступники предлагали их другим для мастурбации или просто похвалялись своими подвигами.

Все это происходило до цифровой эпохи, и бумажные материалы собирали в стандартные картонные папки. Они стояли на стеллажах, установленных вдоль стен длинной, узкой комнаты. На каждой из них были написаны имя заключенного и его номер. Здесь побывали Чарльз Бронсон , начальник штаба ИРА  Катал Гулдинг , Джереми Бамбер , Майкл Сэмз  и Колин Айрленд . Так что тюремный архив представлял собой нечто среднее между собранием светской хроники и коллекцией ужастиков.

Джон Холл вошел, когда я читала документы Айрленда, содрогаясь от сцен, представавших перед моим мысленным взором. Преступник убил пять геев и оставил их трупы в жутких и непристойных позах. Таким образом он показывал свое глубокое презрение к ним. Это был знак, посланный полиции и журналистам, освещавшим это дело. В папке обнаружились письма поклонников Айрленда. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Убежденные крайне правые гомофобы писали своему кумиру восторженные письма, поздравляли с успехом его предприятия. Эти послания, изрисованные свастиками, были перехвачены тюремной цензурой и помещены в личное дело заключенного. Я смотрела на них и гадала, как, черт возьми, люди могли докатиться до такого.

В поведении Джона Холла не было ничего особенного. Он прошелся по архиву, заметил меня, развернулся, подошел и сел рядом. Холл был (наверное, и остается) мужчиной крупным, высоким, так что я не могла притвориться, что не заметила его. Он спросил, как я освоилась на новой работе, не нужна ли мне какая то помощь, не показать ли мне Уэйкфилд. И не хочу ли я вечером сходить с ним в паб. Я не хотела. «Спасибо, нет», – вежливо ответила я. Но в глубине души я чувствовала, что нужно объяснить свой отказ, поэтому сказала, что меня уже пригласили в гости. На самом деле в гости меня никто не звал, но я все же выбрала такую отговорку.

Потом меня позвал на свидание еще один служащий тюрьмы. Он был на несколько лет меня старше и совсем не относился к типу мужчин, с которым у меня могли бы возникнуть романтические отношения. Но в Уэйкфилде я чувствовала себя очень одинокой, вдали от родных и друзей, а он был си