– Меня учили распознавать ложь. Возможно, вы искусны в обмане, но я умею его обнаруживать, Грейсон. Я хочу знать правду.

– Ложь вам не принесет мне пользы. Я хочу, чтобы вы познали истину.

То, как он говорит… сама фраза «познать истину». Он не просто хочет, чтобы я узнала ее, он умышленно подобрал такие слова. Я чувствую покалывание.

– Вам нравилось заставлять жертв страдать? Вам нравилось пытать их, убивать? – Я подбираю слова столь же тщательно. Мне нужно понять, садист он или это лишь маска. Теперь, когда он ослабил щиты, я могу легче считать его ответ.

– Да, – признается он. – Мне понравилось. Ни капли вины.

Я, наконец, выдыхаю.

– Вы не можете чувствовать вину или сожаление, если получаете удовольствие от страданий и боли других. Вы получаете удовольствие? Возбуждаетесь, наблюдая, как ваши жертвы страдают? Достигаете сексуального удовлетворения и разрядки?

На лице его отражается чистый экстаз, в глаза подергиваются дымкой, словно он вспоминает, что чувствовал. Когда взгляд снова обрел осмысленность, а яркие голубые глаза устремляются на меня, интенсивность взгляда пронзает меня до самой глубины и вызывает пульсирующую боль, от которой мои бедра сжимаются.

– Это несправедливо, что вы знаете мои секреты, – говорит он, – в то время как я ваши – нет.

– Это признание? – не позволяю перевести тему я.

Он один раз кивает в подтверждение.

– Таким я родился. Потратил годы, пытаясь понять, почему. Потом мне стало скучно, а потом я устал. Сейчас важно лишь то, на что я решаю направить свою… садистскую природу. Если вы так это называете.

Я поднимаю голову, стиснув зубы.

– Именно так. Вы заблуждаетесь, если считаете, что можете использовать садизм во благо.

 Что вы герой, использующий свое расстройство для наказания виновных. Это не так, Грейсон. Вы не можете быть судьей, присяжными и палачом.

– И все же так и есть, – говорит он, опускаясь в кресло. – Это просто выбор – принять то, кем мы являемся. То же самое можно сказать и о вас.  Вы используете свою болезнь в общении с пациентами.

Леденящая волна страха лишает меня дыхания.

– Вот почему я здесь, – продолжает он. – Вот почему тогда в приемной вы выбрали меня, а не придурка, пускающего слюни. Вы сделали выбор. Тот, который выгоднее для вас. Просто признайте это. Признайте, что родились такой же свободной, как и я, чтобы мы могли закончить с этими бессмысленными разговорами и узнать, на что мы действительно способны.

Я отступаю, увеличивая расстояние между нами, чтобы при следующем вздохе не почувствовать его запах.

– Чего вы хотите? – Простой вопрос, но ответ расставит все по местам.

Его стальной взгляд фокусируется на мне.

– Я хочу жить. И я хочу тебя.

Время останавливается. Именно честность, которую я прочла в его глазах, не позволяет мне разорвать этот мучительный момент. Я знаю, что становлюсь частью его расстройства. Я его единственная связь с внешним миром, но я отказываюсь ее разрывать. Я могу это использовать. Этично ли это? Нет, совсем нет. Но такого как Грейсон больше не существует. У меня больше не будет такой возможности.

Я откидываю челку с глаз и снимаю очки.

– В вашей ситуации может быть только один выход. Поскольку вы очень цените выбор, я предлагаю выбирать с умом. – Я разрываю связь, повернувшись к письменному столу и беря блокнот. – Симфорофилия. Вы знаете этот термин?

– Парафилия – это сексуальное отклонение. – Он ухмыляется, но взгляд его глаз остается выжидающим. – Я сделал домашнее задание перед нашей первой встречей. Считаете, что у меня отклонение? Ничего нового.

Я приподнимаю бровь.